Каверин В. Из книги Наука расставания

Советский писатель Вениамин Каверин для жизнезнавца всегда актуален.
Вспомним об историях в годы Великой Отечественной войны.
Из книги выбраны не атаки моряков, глядевших смерти в лицо
и не о вызовах к «бате», коменданту «Полярного»,
 на ковёр некоторых молодцов. 
А выписаны  некоторые строки из письма: «Таля – Мещерскому».
Это было письмо невесты к молодому человеку, подводнику.

«… Но самым трудным, оказалось, справиться с собой,
не думать, что каждый день, каждый час с тобой
может что-то случиться. Меня возмутили стихи о том,
что надо ждать и ждать, не думая о «жёлтых дождях»,
как будто дожди, даже если они желтые,
могут заставить любящего человека ждать.
И вообще при чем тут погода?
В любую погоду мне не пережить тебя, если это случиться.

… В поезде я разговорилась с одной ленинградкой, молодой,
потерявшей мужа на войне и перенесшей весь ужас блокады.
Она сказала мне, что была поражена тем,
 как легко потребность любить и быть любимой
уступает надежде сохранить жизнь.
Я задумалась, а потом решила, что она все-таки была неправа.
Животное и человеческое ежеминутно сражаются в человеке,
И слово «любить» ничего не значит, если первое побеждает второе»…

… О дальнейшей жизни героев прочитайте в романе  В. Каверина,
«Наука расставания».

И здесь с честью и ради чести вспоминается и помогает великий Пушкин!

В книге приводится случай, который произошел там же,
На Северном флоте, с военным корреспондентом Незлобиным...

Выступление было перед отрядом разведчиков, уходящих на военную операцию.
День выдался хлопотливый. Прежний Пушкинист, читавший морякам лекцию,
заболел, попал в госпиталь, и член Военного совета попросил выступить Незлобина.
- Дело трудное,- сказал он. – Вернутся, возможно, немногие.

Но они любят эти лекции. Естественно, что всем без исключения кажется,
что эта не последняя. Моряки собрались в зале для совещания, в Доме флота,
и Незлобин выступил перед ними с лекцией, которую можно было назвать   
«Пушкин и море».

Он рассказал о близких предках Пушкина, один из которых,
Иван Абрамович  Ганнибал, участвовал во многих морских сражениях
и штурмом взял сильно укрепленную крепость Наварин.
«И был отец он Ганнибала, пред кем средь Чесменских пучин
Громада кораблей вспылала, и пал впервые Наварин.

Сорока лет Иван Ганнибал был начальником всей морской артиллерии
И членом Адмиралтейской коллегии».

Потом Незлобин рассказал, как рано стал печататься Пушкин – пятнадцати лет,-
и прочитал стихи его лицейского друга, тоже пятнадцатилетнего Дельвига,
относившиеся к этой поре.

«Пушкин! Он и в лесах не укроется;
Лира выдаст его громким пением».

Из лицейских друзей он выделил Матюшкина, будущего адмирала,
который  дважды совершил плавание,  и в 1820 году участвовал в экспедиции Врангеля, знаменитого полярного исследователя, который назвал именем Матюшкина
один из мысов на Крайнем Севере.

«Сидишь ли ты в кругу своих друзей, чужих небес любовник беспокойный?
Иль снова ты проходишь тропик знойный; и вечный лед полунощных морей?
Счастливый путь!.. с лицейского порога ты на корабль перешагнул шутя.
И с той поры в морях твоя дорога. О, воли и бурь любимое дитя!»

Незлобин привел эту строфу, посвященную лицейскому другу,
И рассказал, что, узнав о гибели Пушкина, Матюшкин написал
лицейскому другу Яковлеву: « Пушкин убит! Яковлев! Как ты допустил?
У какого подлеца поднялась на него рука? Яковлев, Яковлев! Как мог ты допустить?

Кто-то спросил о дуэли Пушкина, и Незлобин увлекся, рассказывая
о смелости и мужестве Пушкина, о том, как он всю жизнь провел в боях
против пошлости, трусости, угодничества, продажности.
Как чувство собственного достоинства выучило его постоянно
быть готовым пролить свою кровь, отстаивая честь под дулом
направленного на него почти в упор пистолета.

- Думаете ли вы об этом или нет,- сказал Незлобин,- все равно
Вы деятели истории, которую создают обыкновенные люди.

Он рассказал, как, видя перед глазами бой, Пушкин не мог не принять
в нем участия.
Как его видели на Кавказе с пикой в руках в передовой цепи атакующих казаков,
как казаки с недоумением смотрели на штатскую фигуру в цилиндре, считая
Пушкина священником и называя «батюшкой».

Снова вернулись к дуэли.
Корреспондент живо нарисовал Пушкина,
смертельно раненного, сидящего в снегу, опираясь на левую руку,
прицелившегося и ранившего противника,  к сожалению, легко.
Но, подкинув вверх пистолет, он крикнул: «Браво!»

«Мне бой знаком – люблю я звук мечей;
От первых лет поклонник бранной славы,
Люблю войны кровавые забавы,
И смерти мысль мила душе моей.
Во цвете лет свободы верный воин,
Перед собой кто смерти не видал,
Тот полного веселья не вкушал
И милых жен лобзаний не достоин».

Незлобин посмотрел одним взглядом на молодые внимательные лица
(некоторые моряки были вдвое моложе, чем он), … и позавидовал их спокойствию,
их интересу к Пушкину перед тяжелыми боями, их душевной определенности…
И подумал, что дорого бы дал, если бы вдруг превратился в одного из них.

Он легко читал стихи Пушкина наизусть, говорил просто, иногда повторялся,
но он чувствовал, что с этими юношами, которые через час или два
в смертельной опасности,  в холоде, в путанице неприступных ледяных утесов
выполнят свой долг…

Он обошел весь отряд, пожал каждому разведчику руку и пожелал удачи ...