Исповедь советского человека рассказ мамы

Исповедь советского человека (рассказ мамы)

Сегодня, 21 октября, умерла моя мама Людмила Петровна Муратова (Калиничева) на 96-м году жизни. Достойный человек, свидетель целой эпохи. Размещаю ее воспоминания о войне и военном детстве.


Мой папа - полковник Красной Армии Калиничев Пётр Михайлович, всегда возил нас со старшим братом Борисом с собой. Мама умерла рано, и мое детство прошло в военных городках. В 1940 году полк, которым командовал папа, был передислоцирован под Вильнюс, куда вскоре из Минска переехала вся наша семья. К тому времени папа женился, у его новой супруги имелся свой сын, мой одногодок.
18 июня 1941 года папу вызвали в Москву, он уехал, забрав с собой  Бориса. Ранним утром 22 июня раздался телефонный звонок. Адъютант папы известил, что приедет за нами, чтоб срочно вернуться в Минск. Мы стали лихорадочно собираться, но адъютант не приехал, почему - не знаю. Тогда-то и закончилось мое беззаботное детство. Немцы атаковали с воздуха воинские части и, как я поняла позже, сбросили десант. Некоторые десантники прекрасно говорили по-русски. Творилось что-то неописуемое: разрывы бомб, крики и вопли, всюду валялись трупы, поднималось багровое зарево. Я, ребенок, ничего не понимала, думала, что это какие-то маневры, которые часто видала, когда папа возил нас с собой. Но вскоре поняла: это не учения, это ВОЙНА. Немцы с помощью литовцев быстро овладели Вильнюсом.
Нашей соседкой по дому была полячка Берта, с ее сыном Робусем мы дружили, он учил меня польскому и литовскому языкам, а я его русскому. Берта заставила нас с мачехой и сводным братом Олегом спуститься в подвал. Несколько раз в подвал заходили какие-то люди в милицейской форме, спрашивали по-русски, есть ли русские и семьи красноармейцев. Мачеха всё порывалась подойти к ним, думая, что приехали за нами, но Берта запретила нам даже рот раскрывать: она случайно услышала, как перед входом в подвал двое «милиционеров» перекинулись парой фраз по-немецки. Оставив Робуся и наказав ему не высовываться, она  дворами и околотками повела нас на вокзал. Владея литовским, Берта мастерски заговаривала зубы встречавшимся немецким и литовским патрулям. До сих пор не могу понять, откуда их сразу столько взялось?
Вокзал из последних сил еще удерживали наши, стараясь успеть отправить на восток последние эшелоны. В один из них, проверив документы у мачехи, нас буквально воткнули на грузовую платформу - мы толком даже не успели проститься с нашей спасительницей. В эшелоне ехали дети, жены красноармейцев, раненые и только что умершие бойцы - кровь, слезы, свист пуль и осколков. Вскоре вокзал был оставлен... Опоздай мы еще хоть немного - всё, конец. Все «комсоставские» семьи были либо расстреляны прямо у домов, либо согнаны в «русское гетто» - лагерь Субочяус. Там оказались и жены комсостава папиного полка, некоторых из которых я хорошо знала. Несломленные, бесстрашные они впоследствии подняли восстание, которое было жестоко подавлено, не выжил никто. Об этом много позже я узнала из газеты «Известия».
Дорогая пани Берта... Она спасла нам жизни. Были в Литве не только предатели, но и такие как она. В 1973 году мне удалось  навестить нашу бывшую квартиру. Жильцы-литовцы сперва не хотели меня впускать. Я через дверь объяснила им в чем дело, дала в руки паспорт. Впустили, спасибо. Спустя более чем 30 лет я обошла последний приют своего детства, сердце щемило, в глазах стояли слезы. Расспрашивала соседей, но ни о Берте, ни о Робусе узнать ничего не удалось. Я ведь даже не знаю, удалось ли ей вообще тогда добраться от вокзала к своему сыночку...
Не знаю, как далеко мы отъехали от Вильнюса, налетели фашисты, состав разбомбили. А ведь не могли не видеть, что там раненые, женщины, закрывающие собой плачущих детей. Никого не щадили! И всё заходили на бреющий, расстреливая нас из пулеметов. Кто-то из раненых выбрался из пылающих вагонов, кто-то нет. Мы, детвора, быстро стали взрослыми, многому научившись. Научились мгновенно падать при налетах, без плача прощаться с погибшими, еще пять минут назад бывших живыми. Научились определять по гулу моторов пустые и груженые бомбовозы, пролетают они или заходят на атаку. До сих пор в глазах стоит рожа одного немецкого летчика - настолько низко он, сволочь, летел: защитные очки, блестящие золотые зубы, наглая ухмылка.
Голодные, оборванные, измученные мы пробирались по лесам. Сколько шли не помню. И какая была радость, когда вышли на своих: услышали гудки паровозов. Первый раз мне удалось выскользнуть из-под облав полицаев. Нас, «бродящих беженцев» и раненых солдат, которых выводили, а то и выносили на руках героические жены комсостава вильнюсского гарнизона, собирали в один эшелон до Смоленска. Там, помню, мачеха всё совала документы и решительно требовала отправить нас в Минск, где в доме комсостава полка у нас оставалась квартира. На что  осунувшийся от изнурения, с красными от недосыпа глазами военный комендант выдохнул: «Милая, Минск уже у немцев!» Нас накормили,  посадили в вагоны-«теплушки» и отправили в долгий путь на Волгу, в Аткарск. Несмотря на укоренившиеся представления о всеобщем хаосе первых дней войны, отмечу: всё было организовано. На станциях нас встречали женщины в военной форме, кормили, оказывали медицинскую помощь. Сколько ехали - не помню.
В Аткарске нас разместили в пустовавшей школе - ведь шли летние каникулы. В классах, коридорах ровными рядами лежали матрасы, застланные белыми простынями. Всех беженцев пропустили через санпропускник, подстригли. В школе пробыли недолго, нас распределили по семьям местных жителей. Никто не роптал, наоборот, дружелюбно приглашали к себе. Статус «беженца» стал официальным. Мы, дети войны, сильно отличались от местной детворы. Те веселились, играли в классики, а мы, повзрослевшие и «заматеревшие», всё вглядывались в небо, вздрагивая от каждого шума. Помню, началась гроза, грянул гром, мы, дети войны, бросились на землю, а местная ребятня засмеялась над нами.
Из Аткарска мы перебрались в Кисловодск: там военврачом служила родная сестра мачехи. Она работала в санитарном поезде, который доставлял раненых из прифронтовых санбатов в кисловодские эвакогоспитали. Все санатории и почти все школы города переоборудовали в госпитали: раненых  было очень и очень много. Истерзанные пулями и осколками санпоезда с красными крестами на крышах шли беспрерывно. Одних раненых выносили из вагонов на носилках в санитарные машины, других, накрытых простынями с головой, ногами вперед за платформу.
Рабочих рук остро не хватало, мачеха окончила экстренные курсы операционной сестры и устроилась в эвакогоспиталь. Мне пришлось бросить школу и, как и многим другим ребятишкам, помогать в госпитале. Бинтов катастрофически не хватало, их стирали с хлоркой, но бинты при стирке сильно запутывались. В нашу задачу входило распутать их и скатать в тугие рулоны под присмотром старшей медсестры. Работа тяжелая: руки постоянно ныли, глаза от вонючей хлорки слезились и болели. Но еще тяжелее было смотреть на наших раненых солдатиков... Многие без рук, без ног, а сколько их умирало от ран! К выздоравливающим раненым нас, детей, пускали: мы им читали книги и газеты, писали под диктовку письма. Они нас очень любили, ждали, вспоминали своих детей. Некоторые, глядя на нас, плакали. И всё старались чем-нибудь угостить, отрывая от своих скудных пайков...
К сожалению, моя судьба сложилась так, что вскоре мне вновь пришлось оказаться под ненавистным супостатом… Отношения с мачехой и Олегом складывались сложно. Своего сыночка она жалела, он учился в школе, а меня гоняла в любую погоду в «военторг» занимать в четыре утра очередь, чтоб отоварить продуктовые карточки. А ведь мне еще нужно было бежать в госпиталь! Но это полбеды. Чего я не выносила: она нередко приводила в дом выздоравливающих офицеров из госпиталя. Да, многие вещи мне пришлось познать слишком рано. Понимаю, она красивая молодая женщина, каждый выживал как мог: офицеры делились пайком, мне тоже перепадало. Но как же папа?! Ведь я не сомневалась: он жив, хоть и не шлет нам весточек! Как только потеплело, мачеха решила отправить меня в Краснодар к своей матери Пелагее Прокопьевне.
Зимний разгром фашистов под Москвой наша пропаганда преподнесла как коренной перелом в войне, многие эвакуированные потянулись на запад. Весной 1942 года было предпринято наступление Красной Армии под Харьковом, закончившееся провалом. Немцы опрокинули наш фронт, сосредоточив наступление только на южном направлении. Вскоре Краснодар стал прифронтовым городом, стратегическим центром нашей обороны. А я уже ехала туда - к бабушке Пелагее, в воинском эшелоне с выздоровевшими солдатами и офицерами. Особенно запомнились молодые летчики-лейтенанты - они жалели меня, кормили.
До сих пор перед глазами станции Минводы, Невиномысская,   Армавир... Вновь огонь, бомбежки. Оружия у сопровождавших меня бойцов еще не было, оставалось только одно - русский мат, как я научилась ругаться! Кругом беспризорные дети - голодные, оборванные и глубоко несчастные. Они бродили по дорогам, прибивались к воинским эшелонам и санпоездам, красноармейцы и сестрички их подкармливали. Некоторые счастливчики так в них и оставались - мечта всех детей войны: стать сыном или дочерью полка или, на худой конец, помощником в санпоезде. Но все мы хотели только одного: мстить! Мстить за недетские страдания, за гибель матерей и отцов, за отнятое детство.
Наконец мои «опекуны»-лейтенанты доставили меня к бабушке. Как же я умоляла их взять меня с собой! Прочитав письмо, бабушке стало дурно. Старенькая, больная - у нее не было продуктов на себя, не то что на меня. Так началась наша борьба за выживание. А немцы всё приближались. Я ходила с женщинами на брошенные поля собирать колоски, початки кукурузы. У меня появилась подружка - еврейка Сима. Их семья жила неплохо: свой дом, сад, огород. Ее отец воевал на фронте. Они были очень добры ко мне, подкармливали, передавали что-нибудь и для бабушки.
Вскоре в городе начались уличные бои. Опять повторение вильнюсского кошмара. То наши теснили немцев, то они наших. Мы сутками отсиживались в вырытых в земле траншеях. Бабушка всегда брала с собой иконы, учила меня молиться. В часы затишья я вместе со старшими разбирала продукты в брошеных, разбитых магазинах и складах. Многие склады были подожжены, чтоб ничего врагу не досталось, на многих висели таблички «Заминировано». Помню, как взорвали кондитерскую фабрику - по склону в Кубань текли вязкие темные ручьи сладкой патоки. Мы кинулись набирать ее во всё что можно - банки, ведра, кастрюли. А тут  налет! Под пулями и осколками мы продолжали таскать спасительный продукт. Но некоторые так и остались лежать в грязно-сладкой жиже. Пелагея Прокопьевна звала меня «бисова душа» и колошматила чем попало, чтоб сидела дома. Но потом призналась, что без меня, «бисовой души», возможно, и не выжила бы: тех продуктов, что я, рискуя жизнью, натаскала в дом хватило на несколько месяцев.
После тяжелых боев 12 августа 1942 года в Краснодар вошла фашистская нечисть - каждый год я вспоминаю этот печальный день. Вместе с немецкими в город вступили и румынские части. У румын была другая форма, на пилотках какие-то знаки различия - «ромашки». Они были еще хуже немцев, крикливой, базарной манерой поведения напоминали цыган. Я заметила, что и сами немцы презирали таких союзников. Румыны, мы называли их «мамалыжники», были очень злыми, в открытую грабили и били местное население, насиловали женщин и всё искали партизан, которых панически боялись. Мост через Кубань был разбомблен, многие не успели эвакуироваться, в том числе, семья Симы. Помню, как мы бегали к Кубани - по ней проплывали трупы людей, иногда попадались раненые, вцепившиеся во что-нибудь плавучее. Местные жители старались их выловить, но, как правило, спасенных фашисты тут же добивали. Бабушка строго-настрого запретила мне даже заикаться кому бы то ни было о том, что я дочь полковника Красной Армии: концлагерь, если не расстрел, нам обеим был бы гарантирован железно.
В городе появились полицаи - предатели из местных, дезертиры, уклонисты. В черной форме, за голенищем сапога плетка - они свирепствовали еще хлеще. Сколько раз мне доставалось плеткой почти ни за что: залезла в брошеный сад, раздобыла доску для протопки, а иногда просто так - типа, они тут хозяева. Начались переписи, облавы, ввели комендантский час: действовали партизаны, которых вся эта мразь очень боялась. Полицаи участвовали и в карательных акциях вместе с частями СС. Не забуду, как они вылавливали молодых девушек, сгоняли к вокзалу, многих насиловали. Перед глазами страшная сцена: их затаскивают в вагоны, они вырываются - кругом крики, рыдания, их матери бросаются в ноги полицаям, умоляют вернуть своих кровиночек, но всё бесполезно. Меня, 11-летнюю девочку, миновала судьба тех несчастных детей, которых угнали в Германию или, еще хуже, в концлагеря. Выручало знание азов немецкого языка: года два до войны я занимались с учительницей. Немецкий действовал на полицаев отрезвляюще, да и немцы нередко улыбались. Случайно стала свидетелем ареста семьи Симы: немцы с лающими овчарками, а полицаи тащат их в грузовик. Так и запомнила Симочку с маленьким узелочком в руках, личико бледное, заплаканное.
Зима 42-43-го годов выдалась на Кубани убийственно холодной: опускалось ниже тридцати - большая редкость для тех мест. Все заборы разобрали, спилили деревья, сожгли всё, что горит и греет. Мы, несколько детей со двора, приспособились на морозе выбирать из кучи шлака куски несгоревшего угля и таскать его в ведрах домой. Около кучи стоял пост: рядом находилась немецкая комендатура. Немецкие солдаты разрешали нам набирать, особенно когда я что-то бормотала по-немецки. Однажды, когда мы уже наполнили ведра, немца на посту сменил румын. Замерзший, натянувший поверх формы женскую одежду вояка стал нас прогонять, бить прикладом винтовки, а потом уже собранный нашими больными ручками уголь высыпал в снег. Я залезла в сугроб, чтоб спасти хоть какие-то кусочки, а эта гнида, мамалыжник вонючий, смотрел и смеялся. Чуть не плача от обиды, я крикнула ему: «Гад! Вот прилетит мой папа и бомбу на тебя сбросит!» Боже, как он зверски меня избил! Втаптывал своими сапожищами в сугроб и что-то верещал «по-цыгански», как сорока. Дети побежали домой, сообщили взрослым во дворе, они притащили меня к бабушке, и я три дня лежала, не в силах встать, харкая кровью.
Пелагея Прокопьевна пошла жаловаться в городскую управу. К чести немцев, они провели разбирательство и, видимо, допросили того румына, потому что вскоре пришли теперь уже выяснять, почему ребенок так сказал. Бабушка приказала мне мычать в углу, а сама запричитала, мол, девчиночка не в себе, всё выдумала, а отца ее якобы забрали в НКВД, чего ее слушать! Хорошо, что обратное никто не мог подтвердить: в городе меня не знали. Немцы пожали плечами да ушли, обошлось, слава Богу.
         Помню, как-то под утро немцы сбили наш «небесный тихоход» По-2, прилетавший сбросить бомбы на их расположение возле водокачки. Подбитый самолет прошуршал над домами и опустился на прибрежные камыши. Рано утром мы, ребятишки, побежали посмотреть и, если надо, позвать на помощь взрослых. В самолете находились две летчицы, «ночные ведьмы», как звали их немцы - молодые девчонки, шлемофонов на них не было, на груди награды. Одна девушка, штурман, была мертва, а пилот тяжело ранена, стонала, просила пить. Но ни напоить, ни оказать помощь летчице ни мы, ни прибежавшие забрать нас женщины не успели: к самолету неслись две машины, бежали полицаи. Мы спрятались в кустах. Один из эсэсовцев в черной форме со свастикой на груди, взобравшись на крыло, не спеша передернул затвор «шмайсера». Раненая летчица, собрав последние силы, попыталась вылезти из самолета, но гад-фашист, ухмыльнувшись, добил ее из автомата. Их тела увезли. Немцы решили провести акцию. Целый день по городу ездила открытая охраняемая полицаями машина с телами тех летчиц. Ветер трепал их спутавшиеся светлые волосы, а вражеский матюгальник пафосно вещал: «Победа «непобьедимой» Германии близка! Все мужчины перебиты, поэтому большевики посылают воевать женщин! Да здравствует великий фюрер!» Этот эпизод перепахал мою душу. Я всю жизнь собирала материалы об отважных летчицах ночной авиации, в сотый раз перечитывала книгу А. Магид «Гвардейский Таманский авиационный полк». Вечная им слава!
Тем временем, наша доблестная Красная Армия перемолола армию Паулюса в Сталинграде и перешла в стремительное наступление. Наш прорыв грозил окружением и разгромом всей южной группировки войск гитлеровцев, поэтому они стали спешно отступать, не успев оставить после себя пепелище - самим бы ноги унести. Морозы крепчали. Помню ту жалкую рать: от прежней бравады не осталось и следа - пилоточки, поверх них женские платки, одни носы торчали. Румыны вообще испарились еще раньше немцев. 13 февраля 1943 года наши входили в Краснодар - я каждый год праздную эту дату. Мы с другими ребятишками радостно метнулись к нашим бойцам и... замерли в растерянности: непривычные овчинные полушубки и непонятные погоны - уходили-то в петлицах с треугольниками, кубиками на них. Но бойцы, видя нашу растерянность, рассмеялись: мы, мол, детишки, свои-свои... Мы наивно расспрашивали, не видели ли они наших отцов, называли фамилии. Бойцы успокаивали: все папы скоро вернутся домой! Неуспевшие слинять полицаи получили по заслугам, наиболее одиозных из них судили открытым судом в Краснодаре, вынеся приговор - казнь через повешение. Еще в войну мне удалось увидеть в кинотеатре документальный фильм «Приговор народа» про этот процесс, в наши времена я пересматривала его по интернету, одного полицая даже вспомнила. Поделом им! Так закончилась полугодовая оккупация Краснодара. Оглядываясь назад, задаюсь вопросом: «Кто же хранил меня в этой адской круговерти?» - Тот, кому учила бабушка молиться...
Порядок в городе восстанавливался быстро, заработала почта. Мы, списавшись с мачехой, стали собираться в Кисловодск. Всю мебель сожгли, продуктов нет, а главное - у бабушки не было сил совладать со мной. Обратный путь в товарной «теплушке» был тяжелым. Кругом разруха, беспризорники. Но жизнь налаживалась: работала милиция, проверяли документы, отлавливали беспризорников. На перронах всех станций под вывесками «Кипяток» - горячая вода для всех желающих. Дома меня ждала трагическая весть: пришло извещение, что папа пропал без вести под Ленинградом. Три дня я не ела, глаза распухли от слез. Решила сбежать на фронт, но еще в Минводах меня поймала милиция и отправила домой. Совладать со мной было трудно, хотя я исправно продолжала работать в госпитале «бинтомоталкой». Вновь отбытие повинности по заниманию очереди в четыре утра, пока мой «братец» сладко спал, вновь бесконечные «гости» мачехи. Отношения с ней становились всё нетерпимее. Стоит добавить, что пока я «гостила» у бабушки в Краснодаре, она продолжала получать на меня продуктовые карточки.
И вот однажды мачеха собрала узелок и отвезла меня в Пятигорск, сдав, как ненужную вещь, в детскую комнату спецприемника милиции. Столь подлое предательство сопровождалось наглой ложью, что «эту девочку» она-де, «по доброте душевной», подобрала на рельсах, а мать погибла при бомбежке. Мачеха скрыла, что мой папа ее муж, расписав, какой я трудный, неуправляемый ребенок. Я, раскрасневшись, кричала, что это - «моя мама» (ведь я ее так и звала!), но доказать ничего не смогла. Поверили взрослому человеку, а не мне, ребенку. Да и времени разбираться во всём этом у милиции не было. С тех пор в моих «личных делах» было записано: «отец-полковник погиб на фронте, мать погибла при бомбежке».
В детприемнике обитали дети всех возрастов, их собрали по вокзалам, рынкам, руинам, лесам. Мы, военные сироты, быстро сплачивались. Воспитателями работали женщины-милиционеры -  добрые, но строгие. Хочу особо отметить, что в милиции тогда служили, в основном, женщины, ни в чем не уступавшие мужчинам - ответственные, храбрые, даже отчаянные, но милосердные и человечные. Нас постригли, обработали от вшей, спали мы на чистых простынях. Из детприемника группой, под охраной вооруженных милиционерш повезли в Горнозаводский детский дом для трудновоспитуемых детей Советского района Ставропольского края. Однако в Минводах несколько ребят сбежало. От станции до детдома шли пешком почти два дня. По пути в станицах жители встречали дружелюбно, жалели нас, кормили кто чем богат.
В детдоме у всех были клички, у меня - «Полковница»: я всем рассказывала о папе, веря, что он жив, хотя и «пропал без вести». Всё делали сами: косили сено, работали на кухне и в прачечной, собирали дикие фрукты, помогали пасти скот, вкалывали в поле, запасали дрова. Одеты кто во что, обуты в грубые ботинки из свиной кожи с деревянными подошвами. В комнатах окна без стекол, просто заколочены досками. Воспитательницы прекрасно к нам относились, и мы, изголодавшиеся по доброте, любили их, слушались. Однажды к детдому подъехали два «студебеккера» с подарками «от Черчилихи» (супруги Черчилля, известной своей благотворительностью) - одеждой, теплыми вещами. Пока лейтенант оформлял документы, а шофёры увлеченно общались с нашими воспитательницами, мы стащили из кузовов часть вещей. Обнаружив пропажу, лейтенантик раскричался, размахивая пистолетом. Мы, хлопая глазёнками, стояли вокруг с невинными лицами, прекрасно понимая, что стрелять он ни за что не станет. Тогда он взмолился: «Ребятишки! Не надо... Это же всё для вас! Меня же отдадут под трибунал!» Пришлось всё вернуть.
В октябре 1943 года по личному указанию товарища Сталина были организованы специальные ремесленные училища (спецРУ) на полном гособеспечении для военных сирот, детдомовцев, а также, по желанию, детей из многодетных семей. Из нашего детдома отобрали девочек с образованием не ниже 4-5 классов и послали в пятигорское спецРУ связи №13. Мальчики поехали в Ставрополь в спецРУ металлистов. Некоторые девочки, в том числе я, не смогли выдержать экзамены, ведь столько не учились! К счастью, назад нас не отправили, дав возможность подтянуться в подготовительных классах, поэтому учились мы в РУ на год дольше. Обмундировали нас в гимнастерки, юбки, стеганки - всё б/у, не по росту. Как же мне было жалко расставаться с подарком Черчилихи - синеньким пальтишком, я так просила его оставить! Но порядок есть порядок: пальто вернулось обратно в детдом.
Организация в училище была почти военная - отделение, взвод, рота, в каждом командир из своих. Дисциплина, строевая подготовка, ходили только строем, в город по «увольнительной», за провинность - «наряд вне очереди». Военрука Коленкина А.А., инвалида войны, мы очень любили - строгий, но добрый Человек с большой буквы. Но главное, в РУ мы не только грызли гранит наук, но и обучились работе на различных станках, получили специальность радиста-оператора. Работали также на заводе, разбирали разрушенные здания, тянули электропроводку, ставили столбы для проводного вещания. Лозунг «Всё для фронта, всё для Победы» относился к нам в полной мере. Летом работали на колхозных полях и садах, перчаток и в помине не было, все руки в нарывах. В училище была прекрасная художественная самодеятельность, в одном хоре около двухсот участниц. Руководил хором лейтенант подшефной воинской части Леонид Яресько, ставший впоследствии руководителем народного казачьего ансамбля песни и пляски «Терек». Концертная бригада училища, куда входила и я, регулярно выступала перед ранеными в госпиталях, на открытой сцене в Цветнике.
В память врезался еще один случай. Где-то со второй половины 1944 года наши города наводнили пленные немцы: серые толпы понуро бредущих под конвоем бывших вояк стали привычной картиной - они работали на разборах завалов и стройках. Странное дело: ненависти я к ним не ощущала. Однажды летом, когда кукуруза налилась восковой спелостью, подсолнухи набрали цвет, в садах вызревали фрукты, на Кавказ обрушилось бедствие: нашествие туч саранчи. Над угодьями кружили самолеты малой авиации, обрабатывая их химикатами. Но победить саранчу никак не удавалось, разоренная войной страна рисковала потерять бесценный урожай. Всё население мобилизовали на борьбу с этой напастью, привлекли и наше РУ. Нам выдали широкие дощечки-колотушки с рукояткой, которыми мы, двигаясь цепью через поле, колотили ненавистных насекомых. Резко встряхивая стебли, початки, зонтики подсолнухов или виноградные кусты, мы с энтузиазмом предавались битве за урожай. В тот день рядом оказались пленные немцы - на соседнем поле они тоже били саранчу. Я заметила, что невдалеке от меня работает пленный в потёртой черной робе. Постоянно отвлекаясь от работы, он пристально сверлил меня взглядом. Я отошла подальше от него. Через пару минут он подошел совсем близко, всё также не сводя с меня глаз. Испугавшись, я вскрикнула: «Вас ист дас?! Вас воллен зи?! (Что такое?! Что вам нужно?!)» Услышав родную речь, немец расчувствовался - в глазах появились слёзы. На смеси русского и немецкого он объяснил, что у него в Германии осталась «кляйне мадхен», точь-в-точь как я - и горько разрыдался. Это было так неожиданно! Я пережила столько горя - и вот, передо мной стоит бывший враг и плачет, как ребенок. Его слёзы потрясли меня! Я начала что-то отвечать, но не договорила: прибежавший конвоир увёл его.
Сводки Совинформбюро, политзанятия тоже были частью нашей жизни. Как мы радовались нашим успехам, отмечали на картах продвижение Красной Армии на запад. Особенно радостным для меня было сообщение о взятии столицы Румынии Бухареста и вдвойне - что «одумавшаяся» Румыния объявила войну Германии. Но меня это даже не удивило: «Вовремя предать - вовсе не предать, а предвидеть!» Пишу и реально осознаю, что, несмотря ни на что, никогда больше я не видела такого всеобщего подъема, сплоченности и единения народа, как в те годы, никогда столь отчетливо не ощущала себя частичкой  великой страны - Советского Союза, который мы, спустя десятилетия, так бездарно профукали...
Но самым светлым и незабываемым праздником стал День Победы! Подъем в училище был обычно в шесть утра, а тут вдруг раньше. Мы уже радовались, когда сообщали о взятии Берлина, и вдруг родной бархатный голос Левитана возвестил: «Наше дело правое, враг побежден! Победа!!!» Мы, как сумасшедшие, стали скакать на своих койках, обниматься, плакать. Дежурная воспитательница пробовала успокоить - какой там! Потом и сама стала с нами плакать от радости. Все выбежали на спортплощадку, кричали, танцевали, плакали, пели. Вокруг училища стояли частные дома, из них выбежали жители и присоединились к нам. Это была непередаваемая словами, всепоглощающая радость! Смотрим, бегут наши воспитатели, учителя, мастера, у многих в руках цветы. Военрук быстро взял ситуацию в свои руки: нам выдали парадную форму, объявили праздничное построение. Торжественно вынесли знамя училища, мы исполнили Гимн Советского Союза. После митинга и праздничного завтрака пошли к подножию Машука, нарвали букеты ранних цветов и строем, с песнями через весь город пошли в госпиталь. Добрые, хлебосольные пятигорчане вышли на улицы угощали друг друга, наполняли сосуды виноградным вином. В госпитале раненых уже угостили фронтовыми ста граммами, ходячие пытались танцевать, лежачие - петь, многие плакали. Вокруг них хлопотали радостные, но строгие врачи и сестрички. Наша концертная бригада исполнила любимые песни бойцов - «Синий платочек», «Вася-василек», «Тульская винтовочка». После обеда на городском стадионе было торжественное построение училищ «Трудовых резервов». Состоялись парад, строевой марш, митинг, постановка задач на будущее. Вечером мы не могли угомониться: радостное перевозбуждение переполняло нас. Я и сейчас не могу спокойно вспоминать всё это, такое ощущение, что было вчера. Но военрук скомандовал: «К построению!» Мы еще раз вдохновенно исполнили Гимн - и отбой! Однако воспитательница Глафира Андреевна не была строга, как обычно, и до глубокой ночи мы, сидя на койках, мечтали, как вернутся с фронта наши папы, найдутся братья и сестры, и как мы счастливо заживем в мирное время...
В 1947 году на смотре художественной самодеятельности в Ставрополе я случайно встретилась с мачехой. Она пригласила меня к себе домой, слёзно просила прощения, отдала альбом с папиными фотографиями. Старенькая Пелагея Прокопьевна доживала свой век у нее и уже почти не вставала с кровати. Со слов мачехи, она не раз повторяла: «Не хочу умирать, пока Люську-бисову душу не увижу!» Какова же была ее радость, когда она вновь увидела меня - повзрослевшую, в парадной белой униформе «Трудовых резервов»! Улучив момент и припомнив воровские навыки, мне удалось стащить у мачехи папины швейцарские карманные часы на цепочке. На их обратной стороне выгравировано: «Майору тов. Калиничеву П.М. За боевую подготовку. Нарком обороны СССР. 1/ХI-1936 г.». Ныне это наша главная семейная реликвия. Пропажа обнаружилась, но мачеха, придя на наш концерт, сказала: «Пусть то, что ты взяла, у тебя и останется».  Больше я с ней никогда не встречалась.
После окончания РУ меня направили работать радисткой в пятигорский аэропорт. Большинство летчиков, работников обслуживающего состава были бывшими фронтовиками, я очень гордилась тем, что работаю в таком коллективе. И в мирное время наши соколы работали на совесть, летали смело, часто в нелетную погоду, что было непросто с учетом специфики горной местности. Меня все звали «Люся-радистка», выбрали комсоргом аэропорта. Одновременно я поступила в восьмой класс вечерней школы рабочей молодежи №1 города Пятигорска. Моими одноклассниками были взрослые люди, не сумевшие из-за войны получить образование, много бывших фронтовиков. Все учились с огромным желанием. А в конце 1950 года через общество «Красного креста и Красного полумесяца» меня разыскал родной брат Борис - моей радости не было предела! После окончания «вечерки» я распрощалась с милым Пятигорском, поступив в 1951 году на радиофакультет  Ленинградского электроинститута связи.
Я с гордостью ношу звание «Труженик тыла», награждена медалями «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», «Ветеран труда», юбилейными наградами в честь Дня Победы, который навсегда озарил мою жизнь. Память о нём до сих пор согревает теплотой моё сердце, и я счастлива, что была свидетелем нашего великого триумфа! И сколько бы невзгод потом не возникало на жизненном пути, я всегда вспоминала тот День. И знаете, негатив, сразу начинавший казаться несущественным, как-то потихоньку отступал, и всё налаживалось.