Сколиоз 4

День № 0

Пятого декабря не было. Хотя цифры на экране телефона показывали, что этот день наступил уже час… два… три… пять часов назад. Её, Жени, не было в этом дне. Была её оболочка, которая следила глазами за редкими отблесками фар проезжающих автомобилей, слышала тишину бесконечно далекого города, и ничего не чувствовала, не ощущала. Вакуум несуществующего дня поглотил старые обиды, боль, путаные мысли, ожидание, страх. В системе координат пятое декабря было нулём на пересечении абсциссы и ординаты… точкой отсчёта.

Не сон — забытьё придавило воспалённые веки только под утро, когда невидимое солнце уже добавило первую порцию молока в ночную гущу.

Женю разбудила мама. Она легонько трясла её за плечо.

— Просыпайся, дочь.

Женя нехотя открыла глаза и потянулась. Рядом с мамой стояла вчерашняя медсестра.

— Надо укольчик сделать, — объяснила мама и сама закатала рукав Жениной пижамы. Девочка безразлично кивнула.
Она отрешённо наблюдала, как острая игла проткнула кожу и прозрачное лекарство медленно ушло из шприца.

— Пусть полежит, — сказала медсестра маме перед тем, как закрыть за собой дверь.

Женя хотела было ответить этой тётке что-то резкое, типа она не вещь, за которой нужно присмотреть, но вдруг поняла, что делать ей этого совсем не хочется. И, вообще, ей было так спокойно, что, если бы сейчас на неё неслось стадо каких-нибудь слонов или даже мамонтов, Женя лежала бы вот так, не двигаясь, смотрела бы на небо, по которому плывут облака. Или лучше вообще продолжила бы спать.

Когда какие-то женщины в белых халатах попросили её забраться на каталку, Женя просто сделала то, что требовалось. Над ней склонилось мама, поцеловала и прошептала прямо в ухо: «Стекло». Женя улыбнулась уголками губ и слабо махнула рукой.

Шуршащую колёсами по плиточному полу  каталку повезли вдоль нескончаемого коридора. Над головой лампы дневного света: одна, вторая, третья... Открывались и закрывались двери. Женя понимала, что где-то она всё это уже видела, но где — думать об этом совсем не хотелось. В огромной белой комнате, где пахло чистотой, ей помогли переместиться на что-то твёрдое и холодное. Вдруг Женин взгляд выхватил среди лиц в медицинских масках одно — в цветастой шапочке — и она улыбнулась. Сверху включилось яркое ослепительное солнце. Девочка зажмурилась. К лицу что-то прижали, и мягкий голос произнёс: «Считай до десяти».

«Раз», — послушно подумала Женя… 

***

Мама закрыла дверь… Закрыла дверь за своим ребёнком. Грохот колёс каталки, на которой увозили её Женьку, звучал долго, наверное, гораздо дольше, чем это было на самом деле.

Мама подошла к окну. Жар от батарей полоснул её по ногам. Но было холодно. Очень холодно. Она взяла скомканный Женькин плед, закуталась в него, пытаясь ощутить тепло своей девочки, укрытой им ещё пару минут назад. Нужно было позвонить мужу.

Мама взяла телефон. Пальцы не слушались, губы были деревянными.

— Алло! Алло! — донеслось из динамика.

— Её только что увезли, — соврала мама, потому что Женьку увезли уже давно, целых пять минут назад. — Нормально, — сказала она, отвечая на какой-то вопрос. — Ей, кажется, что-то вкололи… тран-кви-лизатор, наверное… Да, позвоню… Да, всё будет хорошо, — повторила она и нажала на отбой.

Мама ходила по крошечной больничной палате, стараясь не наступать на особенно скрипучие половицы. Потом ходила только по ним. Сколько раз видела она толпившихся у дверей операционной родственников и, хоть убей, не могла понять, что их туда тянет. Ведь на самом деле, внутрь их не пустят, помочь они ничем не могут. Вывозить больного будут совсем не через этот зал ожидания. Не факт, что даже хирурга увидят. Но нет же, сидят, стоят, донимают каждую санитарку, каждую медсестру, да любого, кто в белом халате, спрашивают, как проходит операция, когда шить будут. И смех, и грех…

А сейчас ей самой хотелось сбежать с их пятого на третий этаж, куда увезли её девочку и допытываться, что там в эту минуту происходит. Любой медицинский работник был сейчас для неё полубогом, от которого зависело здоровье и… жизнь её ребёнка.

Маме очень хотелось кофе. Просто до смерти! Но нет! Всё после завершения операции, если… нет, когда узнает, что всё хорошо.

И надо было что-то делать. От бездействия ожидание становилось особенно невыносимым. Она привела в порядок Женькину постель. Поняла, что больше не мёрзнет. Застелила кровать Женькиным тёплым пледом. Убрала её телефон с брелоком-медвежонком к себе в сумочку.

Вошла симпатичная девушка в белом халате, что-то спросила. Мама ответила — кажется, невпопад.

— Мы с ней вчера познакомились, — сказала девушка. — Я Мери, дневная медсестра. Женя вам наверняка говорила.

— Говорила, — не стала её разочаровывать мама.

Мери ещё что-то пощебетала и ушла.

Мама взглянула на часы. Прошло всего полчаса. Полчаса из плановых шести, если всё пройдёт хорошо. Всё пройдёт хорошо! Всё пройдёт хорошо! Не реветь! Верить! Верить! И ждать.

В дверь постучали. Маме хотелось крикнуть: «Уйдите! Не нужно мне вашего дежурного участия!» Но там не уходили. Ждали, хоть и не открывали. Значит, не медперсонал — те бы не церемонились.

— Войдите, — подала она голос, на ходу придумывая как бы поскорее избавиться от непрошеного посетителя.

Зашла полная женщина в мягком домашнем халате. «Коллега», — поняла мама.

— Марго, — представилась гостья после приветствия.

Мама тоже назвалась.

— Я ещё вчера хотела зайти познакомиться, но решила, что не буду отвлекать. Вам же настроиться надо было. Чужие люди всегда мешают.

Мама вежливо улыбнулась, про себя считая до десяти.

— А у вас сколько градусов? — неожиданно спросила Марго.

— Сорок восемь, — машинально ответила мама, не успев даже удивиться такой прямолинейности.

— Значит всё будет практически идеально, — уверенно сказала Марго. — Георгиевич третью степень всегда выправляет.

— Откуда вы знаете? — Женина мама с сомнением посмотрела на гостью.

— Так мы здесь уже третью неделю, — со странной лёгкостью произнесла она. — Знаете, скольких встретили и проводили.

— Как, третью? — опешила Женина мама, забыв, что хотела поскорее выпроводить посетительницу за дверь. — Нам Константин Георгиевич сказал, что обычно выписывают на десятый-одиннадцатый день. У вас что какие-то осложнения?

— У нас двухэтапная операция, — спокойно ответила Марго. — Восемьдесят градусов за раз не исправляют.

— Восемьдесят?! — мама опустилась на кровать и тут же спохватилась. — Марго, присаживайтесь, пожалуйста.

Гостья уселась на стул.

— Восемьдесят… — это же почти прямой угол. Господи… — Мама чуть было не нарушила обещание не реветь.

— Ну да. Куда мы только не обращались. Никто браться не хотел. Столько лет потеряли впустую. О деньгах вообще молчу. А потом оказалось, что наш Георгиевич, который здесь, под боком, — светило, земной бог сколиозников.

Мама молча кивнула.

— Сначала и он сомневался. Слишком большое искривление. А это же, сами знаете, не только про позвоночник. Там и все органы смещены. Потом решил рискнуть. И Эмиль мой прямо воспрял, жить захотел. До этого сколько раз мы его… — Марго не договорила и после паузы продолжила: — Вы не думайте, он очень сильный мальчик. Просто у сильных тоже есть предел.

А Женина мама и не думала. Сейчас в её голове вертелась одна мысль: родители никогда никого не винят — разве только себя, что упустили, не досмотрели. Паника, ощущение катастрофы — это только в самом начале. Но как только вопрос «за что?» заменяется на «что делать?», включаются какие-то невидимые силы, и вдруг всё начинает складываться: находятся недостающие детальки из самой середины пазла. 
Марго тронула её за плечо. Мама вздрогнула.

— Говорю, пойду я, — сказала гостья.

— Ой, извините, задумалась.

Марго понимающе кивнула.

— Так мы в двадцатой палате, — сказала она, открывая дверь. — С дочкой обязательно заходите.

И мама сразу поверила, что именно так и будет. Они вдвоём с Женькой пойдут потихоньку по длинному больничному коридору.

Время тянулось, ползло, иногда вообще тормозило. В их палате от двери до окна было ровно двенадцать шагов. Почему-то от окна до двери выходило чуть длиннее, приходилось делать последний шаг шире.
В коридоре прошелестели колёса каталки. Мама невольно посмотрела на часы. Знала ведь, что не Женькина. Но сердце просто рухнуло от этого звука.

Зазвонил телефон. Мика вернулся из школы. Спрашивал, можно ли вместо супа съесть мороженое. Можно. Обрадовался. Уже больше года живёт без мамы, но всё равно спрашивает разрешения. Год-другой, и начнутся секреты. Но сейчас малыш… как же он скучал. Всякий раз, когда отец привозил детей на выходные, Мика не отходил от неё ни на шаг. Мама до сих пор не могла понять, как решилась на это.

…Когда К.Г. озвучил сумму, необходимую для операции, они с мужем надолго замолчали. Таких денег им даже видеть не приходилось. «Не в шутку занемогших» дядюшек и тётушек не было и в помине. Добрые люди советовали пойти на поклон к олигархам или обратиться в благотворительные фонды. И вдруг этот грант для начинающих фермеров. А у них был старый домик с участком в деревне, две пары рук и жизненная необходимость во что бы то ни стало собрать деньги на Женину операцию!

Всё стало раскручиваться с такой скоростью, что времени на обдумывание не было. Десятилетний Мика остался под присмотром сестёр, а они, родители, погрузились в изучение научной литературы по индейководству. Хотя вначале их фермерство очень напоминало читанную-перечитанную в детстве «Весёлую семейку». Спали по очереди, кормили по часам, следили за температурой. Но вот же — всё получилось! Женьку оперируют!

Время, время… Если Женю увезли в половине одиннадцатого, значит, до четырёх точно закончат. А если шесть часов — это только сама операция… Значит, может и дольше. Хоть бы всё прошло по плану.

Как звали эту женщину из двадцатой палаты? У которой сын с двухэтапной операцией. Палату запомнила, а имена — и ее, и сына — вылетели из головы. Надо будет обязательно навестить. Вот как только Женьке разрешат вставать, они вместе и пойдут. Возьмут что-нибудь вкусненькое… Стоп! Не забегать вперёд!
На часах два без пяти. Мама вышла из палаты и направилась к медицинскому посту, или как он там называется. Та симпатичная девушка что-то щёлкала в телефоне.

— Вы не могли бы уточнить насчёт операции, — обратилась мама к медсестре.

— Что именно? — задала девушка самый нелепый в мире вопрос.

Чёрт возьми, да что угодно!

Но медсестра и сама поняла. Набрала номер, назвала Женину фамилию, покивала и положила трубку.

— Всё хорошо, — сказала она с улыбкой. — Оперируют.

Мама вернулась в палату и поняла, что больше ни секунды не может здесь находиться. Закрыла дверь на ключ и чуть ли не бегом припустила по лестнице на третий этаж, чтобы влиться в ряды ожидающих, осаждающих, молящихся про себя и считающих минуты.

Стрелка на часах близилась к половине четвёртого, когда за дверью с надписью «Операционная» произошло какое-то движение и вышел сам Константин Георгиевич. Многократно растиражированный кадр из фильмов, когда хирург после тяжелой операции стягивает маску, вытирает испарину со лба, а к нему со всех ног несутся родные пациента, казался Жениной маме заезженным и неестественным. Но она со всех ног кинулась к врачу и задала самый внятный из крутящихся в голове вопросов:

— Что?

Константин Георгиевич снял очки, потёр переносицу и устало усмехнулся:

— Что-что? Закончили.

И хотя мама только за сегодняшний день раз сто представляла эту сцену, на неё навалилась такая слабость, будто это не доктор, а именно она,  много часов под ярким операционным прожектором закручивала бессчётное количество винтов в позвоночник, распрямляя его, сантиметр за сантиметром.

Внезапно дверь оперблока распахнулась, и женщина в белом халате, отыскав глазами Константина Георгиевича, которого мама даже не успела поблагодарить, подбежала к нему и что-то тихо сказала. Ничего не говоря он развернулся и быстрым шагом поспешил в сторону операционной. Потом за ним один за другим стали заходить другие незнакомые люди в медицинской форме.

Женина мама прислонилась к холодной стене и стала проговаривать про себя «Отче наш», сбиваясь и начиная заново, пока все слова молитвы не выстроились в нужном порядке. Она повторяла и повторяла, не позволяя дурным предчувствиям вклиниться в собственные мысли.

Это был день бесконечного ожидания. День остановившегося времени.

А потом Константин Георгиевич подошёл к ней.

— Теперь действительно всё хорошо, — сказал он. — Женя пошевелила ногами. Идите отдыхайте. У вас впереди много дел.