Эти двое

- Вы просто справная, с изящными формами, женщина. И не думайте о себе в превосходной степени: «Ах, я опять сильно поправилась!» Не надо. Это не Ваш стиль и не Ваша проблема.
- Просто прелесть! Миляга! – объявила Зоя, вглядываясь в узкий прищур карих глаз нового соседа. – И кто это здесь, - обернулась вдруг к любопытствующим дворовым, - называет Вас доходягой? А ведь Вы (теперь я верю своим ощущениям) - широкой души человек!
И, уходя, продекламировала с печальным вызовом:
- Будет кто говорить о вас громко что-то несуразное, я не пощажу нервов, чтобы вовлечь его в водоворот моих убеждений!
Она всегда говорила так, что заслушаешься.
«Миляга» улыбнулся и мечтательно затих в тени раскидистой ивы: «Царство небесное маме! Научила-таки меня подбирать ключи к женскому сердцу!»
Так они познакомились - эти двое, а через полгода (да, около этого)  и поженились.

Жили они дружно и, как теми же дворовыми определилось окончательно, счастливо. Но через двадцать три года, не смотря на идеальные условия проживания и питания, случилась-таки прободная язва у Еси, Евсея Захаровича. Засобиравшись к праотцам, он попрощался скоренько с дочерью Дарёнкой, а потом, указав на мягкий пуфик Зоиньке, который стоял рядом с жёстким диваном, на котором лежал сам, прерывисто прошептал: «Опыт старости… принимай… смиренно и благодарно… Как всякий опыт… он превознесет тебя над житейским… и временным… и… позволит тебе прикоснуться к прошлому и оценить его заново…» Он тоже иногда умел говорить так, что заслушаещься, но в этот раз истерзанная болезнью мужа Зоя сочла его последний наказ предсмертным бредом и зашлась в судорожном рыдании. С тем и отошёл её Еся ко Господу.

Через год после похорон отца Дарья-Дарёнка,  сразу после школы удачно вышедшая замуж и родившая «небесной красоты» (так бабушка с дедушкой говорили знакомым и любопытствующим незнакомым) дочь Шурочку, решила повторить попытку удачного замужества. На время эксперимента семилетняя внучка по общему согласию сторон осталась с любимой бабушкой.

И вот та же Зоя, спустя десяток хлопотливых лет, смотрит на тыльную сторону своей ладони, трогает неровную поверхность светло-коричневых расплывчатых пятен на коже и, вздохнув, напевно констатирует:«Ста-арость! Какая прелесть…»
Дверь одной из спален всхлипывает и напряжённо замирает.
- Внуча, стой! – ладонь чертит в воздухе полукруг и опускается на стёршееся колено согнутым указательным пальцем. - До одиннадцати – и точка.
- До двенадцати! И вообше, - у них с бабушкой одинаково варьирующие интонации в разговоре, - мне скоро двадцать. Захочу - всю ночь гулять буду.
- Скоро! Двадцать - и на всю ночь? А я би-ич возьму!
Подойдя к входной двери, «внуча» отстранённо - напевно отвечает, не отводя глаз от сияющего окна смартфона: «Возьми-и» И после паузы: «Бич какой-то…»
«Вот такую внучку-закорючку подарил мне Господь!» – с суровой улыбкой на счастливом лице докладывает Зоя экрану телевизора, бойко засветившемуся от прикосновения к миниатюрному пульту её пухлых негнущихся пальцев.

Звонок в дверь Зоя не услышала, а почувствовала и даже обрадовалась покинувшей её дремоте. Дверной замок пружинисто щёлкнул и дал-таки свободу тяжёлой входной двери.
Дочь вошла, легко переступая через крикливые паркетные половицы. Тело у неё в этот приезд показалось матери ещё более несоразмерным из-за огромной пушистой груди и маленького таза. Большой, с горбинкой, нос, круглые, как бы всегда хлопочущие о чём-то, карие глаза, алые, сверкающие жирной помадой, губы, чёрные, уже наполовину продублированные, брови приблизились к Зое и одарили мать амброзией величественно-дорогущего парфюма. «Как похожа она на нас с Есей и как всё же далека!» - выдохнула в гущу чужого достатка свою горечь Зоя и поцеловала в высокий гладкий лоб расположившуюся в ногах расписную красавицу.
- Надолго к нам?
- Как повезёт.
- Выходит, снова в полё-оте…
- Что же мне, сидеть здесь и смерти ждать?
- Зачем сидеть. Можно дочь воспитывать, к примеру. Ах, если бы мы с отцом в своё время тебе не потакали…
- Ты везучая, мама! - как бы не слыша её последних слов, на высоких нотах защебетала Дарёнка. –Как это славно: у вас с папой раз – и навсегда, а у меня... ну да, поиск. И вот он затянулся!
- Это ты всё миром любуешься, доченька, а думаешь, что он тобой, - попыталась примять пышную шевелюру на голове Дарины матушка, – вглубь надо смотреть, в самое сердце мужчины прям вглядываться. А ты своё чугунешь; красавец - не красавец. Папа ведь твой – совсем не Аполлон Бельведерский, а я …
- Н-ну и ты тоже, - осмелилась замахнуться на святое Дарёнка.
- И что я? Ну? Ты хоть поняла, что я сказать пытаюсь? – нахмурила пальцы в волосах дочери Зоя.- Надеюсь, ты и хотела ответить не то, что я не хотела услышать?
Эти двое каждый раз при встрече говорили-говорили, убеждали себя,  даже как будто и убеждались в чём-то, но не становились при этом ближе друг другу.

Шурочка, как всегда, пришла вовремя. Ей было важно не беспокоить бабушку по пустякам. Прийти чуть раньше, чем она просит, - это такой пустяк, ведь бабушкино сердце ноет, колет, жжёт, сбивается с ритма и ещё Бог знает что вытворяет, пока внучки нет дома. Этого Шурочка допустить не могла.
- Что, снег?
- Да, метёт.
- Закрой окно.
- Выветривала запахи знойного юга: шанель номер икс?
- Да, залетала птичка. Но нам вздыхать и печалиться об этом не стоит: не первый раз. Одиннадцать есть?
- Без пяти.
- Тогда спать.
После последнего соскока с очередного вояжа любви Дарина позвонила Шурочке и, сообщив о своём приезде и не выразив, однако, сожаления, что не смогла увидеться с дочерью, вдруг спросила, не тяжело ли ей бывает от непростого  характера бабушки. «О чём ты говоришь, мама? А если бы и тяжело даже было, какое другое чувство, кроме восхищения и уважения, может вызывать такая удивительная женщина, как наша бабушка?!» Шурочке представилось вдруг, как Дарина Евсеевна отринула трубку от лица и жёстко закусила губу. По подбородку вниз малиновой брусничкой скатилась капелька крови. «Так ей и надо!» - записала она в блокнот смартфона то, чего, скорее всего, никак не могло случиться.

Октябрьское утро непросто пережить и в счастливую пору, а когда печаль, раскаяние и тревога не уменьшают своего пыла с восходом чуть выглянувшего из-за дряблых туч солнца, тогда...
- Шурок, волосердин, он там, у окна... и найди мне это, - очерчивает слабой рукой овал над сбитым к животу одеялом, - как его, Господи помоги, опахало, что ли? Ну, ты поняла?
- Поняла.
 Внучка приносит коробку с лекарствами и расписной китайский веер, подаренный дедушкой своей возлюбленной в последний день его рождения.
«Как интересно устроен мозг у пожилого человека, - вновь запишет в блокнот смартфона Александра, - никогда не используемое в жизни устаревшее «опахало» вспоминается легче, чем распространённое и давно закрепивщееся в речевом обиходе его двойниковое - «веер». Как будто этой пожилой даме не 64, а 604 года!»
- Что ты там всё пишешь?
Шурочка прочла.Зоя улыбнулась: «Она тоже умеет закрутить мысль так, что заслушаешься!» С интересом посмотрела пожилая дама в просвет между тяжёлых штор: солнце уже продырявило вялую тучу насквозь, и она медленно истаяла, не дожидаясь всеобщей оттепели.