Монолог Проклятие Бессмертия

(Камера включается резко, без настройки фокуса, на экране лицо. Точнее, череда лиц, которые накладываются друг на друга, смазываясь в одно бесконечное, усталое выражение. Звук дыхания тяжелый, прерывистый, слишком детальный для микрофона, голос звучит глухо, прямо в сознание зрителя, минуя динамики.) Знаешь, что самое паршивое в бессмертии? Нет, не то, что все, кого ты любишь, умирают, это сказки для романтиков. Самое паршивое это то, что ты сейчас смотришь на меня, думая, что это просто текст на твоём экране, что это контролируемый художественный вымысел. Ты сидишь там, в своей стабильной, уютной реальности, моргаешь своими собственными глазами, дышишь своим собственным воздухом. А я… я не знаю, чьими глазами я буду смотреть на этот мир через пару часов. Ты думаешь, ты управляешь своей жизнью? Посмотри на меня, внимательно посмотри, я это ты, если у тебя отобрать право иметь хотя бы одно постоянное воспоминание о собственной коже. Слушай, как это происходит изнутри, на примере одних суток, череды чужих жизней и судеб.
Рассвет, я открываю глаза, и первый звук, который я слышу это не птицы за окном, это хруст чужих шейных позвонков. Сегодня я… она, Вера, ей двадцать три, я чувствую, как в её груди бьётся сердце слишком быстро, слишком молодо. Подушка пахнет дешёвой лавандой, кондиционером для белья, купленным по акции в супермаркете за углом. Мои точнее, её пальцы сжимают одеяло, кожа гладкая, тонкая, под ней кипит чужая, не принадлежащая мне жизнь. Она вчера целовалась с каким-то парнем, у неё на субботу запланировано свидание, в кармане куртки лежит потрёпанный блокнот с планом подготовки к экзамену на повышение. (Существо в кадре наклоняется вперёд, фиксируя взгляд прямо на объективе, голос падает до шепота.) Ты понимаешь, каково это просыпаться с чужими надеждами в голове? Это как проглотить чужой сон, я наливаю кофе, пальцы Веры помнят, сколько секунд нужно держать турку над огнём, чтобы пена не убежала. Это мышечная память, механический ритуал, я подношу чашку к губам, делаю глоток… и ничего, горячо, горько, но вкуса нет. Для меня давно нет вкуса, это просто химический сигнал, поступающий в мозг двадцатитрехлетней медсестры. Я паразит, запертый в кинотеатре её черепной коробки. На смене в больнице я колю вены с идеальной точностью, мой древний разум знает анатомию лучше любого профессора. Но когда её руками я вытираю пот со лба умирающего старика, я чувствую, как у Веры сжимается сердце от настоящей, рвущей душу жалости. Она хочет спасти мир, а я знаю, что этот старик умрёт через четыре часа, и я молчу, я просто сижу внутри её тела и жду, когда этот день закончится.
Полдень. (Резкий визуальный щелчок, тон кожи на экране мгновенно меняется, прорезаются глубокие, сухие морщины, звук глубокого, свистящего вздоха.) Острая вспышка боли в левом виске всегда одинаковая при переходе, пространство выворачивается наизнанку.
Теперь я Эдуард Николаевич, семьдесят один год, боже, как же у него болят колени… Каждое движение это преодоление сопротивления дряхлеющей плоти, вокруг меня стены, обшитые старыми дубовыми панелями, и книги, тысячи книг. Запах разлагающейся бумаги, пересушенного табачного дыма и лекарств от давления. Я смотрю на рукопись на столе, падение Римской империи, мои его костлявые пальцы держат перьевую ручку, он пишет выводы, строит теории, ищет причины… А я помню, как горел этот чёртов Рим! Я помню запах горящей человеческой плоти и крики легионеров, я видел, как рождалась эта грязь, которую они теперь называют «великой цивилизацией». Студенты смотрят на меня в лекционном зале, заглядывают в рот, ловят каждое слово. Мой его голос вибрирует старой профессорской гордостью, они видят во мне мудреца. А я смотрю на их молодые, глупые лица сквозь мутные хрусталики чужих глаз и думаю: «Вы все станете пылью, вы, ваши дети, ваши институты, всё это уже было, тысячу раз». Эта искра знаний в их глазах… меня от неё тошнит, она слишком быстро гаснет.
Вечер.(Экран на мгновение поглощает темнота, слышен звук сильного удара, кашля и плевка на грязный асфальт. Когда свет возвращается, лицо в кадре испачкано сажей, поры расширены, взгляд дикий.) Из тепла в ледяную жижу, добро пожаловать в шкуру Виктора, тридцать девять лет, из которых последние десять он медленно угасает на улице. Холод, он не просто снаружи, он пробирается под кожу, вгрызается в лёгкие с каждым вздохом. Пахнет мокрой псиной, дешевым спиртом и мочой, вокруг бетонный тупик под мостом, серые сумерки, прохожие, которые ускоряют шаг, едва завидев мою фигуру. Я голоден, о, как Виктор голоден! Мой желудок скручивается в узел, спазмы такие, что темнеет в глазах, его руки судорожно перерывают бак с отходами в поисках остатков ещё пригодной в пишу еды. И самое страшное это не физическая боль, это его унижение, его абсолютная, выжженная безнадёжность, которая затапливает сознание. Я пытаюсь отстраниться, включить режим наблюдателя, но этот голод… он слишком реален, он кричит в каждой клетке этого измученного тела Рядом садится такой же бродяга, протягивает кусок заплесневелого хлеба, делится, молча, их пальцы встречаются. В этот момент между ними вспыхивает такая мощная, животная солидарность, какая и не снилась вашему «цивилизованному» обществу. Они выживают вместе, они чувствуют тепло друг друга. А я? Я, кто был королём и нищим, генералом и рабом я остаюсь абсолютно, стерильно одинок, этот хлеб греет Виктора, но не меня.
Ночь. (Звук дыхания становится совсем тихим, детским, свет мягкий, рассеянный от ночника.) И вот финал суток, самый изощрённый круг моего персонального ада. Я Лена, ей четыре года, маленькие, пухлые пальчики сжимают плюшевого мишку. Комната залита мягким желтым светом, на стенах нарисованы облака, пахнет тёплым молоком и детской присыпкой. Её крошечные ножки несут меня к окну, я смотрю на звёзды через стекло. На секунду всего на одну грёбную секунду! Сквозь этот чистый, не отравленный опытом детский мозг я чувствую восторг, настоящий, искренний восторг перед огромным миром. Моё сердце замирает от красоты ночного неба, я прижимаю мишку к груди, и мне кажется, что всё будет хорошо. В комнату заходят родители, они целуют Лену в лоб, их руки тёплые, их голоса дрожат от бесконечной любви: «Спи, наша радость, завтра будет новый день…»
(Лицо в кадре искажается судорогой ужаса, персонаж протягивает руку вперёд, словно пытаясь коснуться экрана с твоей стороны, пробить стекло.) Ты понимаешь, в чём проклятие?! Завтра будет новый день, но у Лены его не будет, завтра в этом теле проснётся маленькая девочка Лена, которая проживёт свою жизнь. А я, я проснусь в ком-то другом, в убийце умирающем от рака, в солдате отбивающем атаку в окопе, может даже в тебе. Я не умираю, я просто бесконечно смотрю ваш спектакль, меняя места в зрительном зале и примеряя ваши костюмы. Я знаю все ваши мысли, все ваши мелкие грехи, все ваши тайные страхи, я проживаю вашу любовь, которая мне не принадлежит, и забираю вашу боль, которую не могу залечить. Ты смотришь на меня сейчас, ты думаешь, что это финал истории, ты закроешь эту вкладку, пойдешь пить чай или ляжешь спать, ты забудешь этот монолог через пять минут. А я останусь, в внутри этого бесконечного, проклятого цикла, без имени, без своего лица, без права на смерть. (Голос срывается на едва слышный шепот, экран начинает медленно гаснуть.) Пожалуйста… если ты меня слышишь… просто цени то, что завтра утром в зеркале ты увидишь именно себя. Ты даже не представляешь, какое это счастье иметь право умереть в своём собственном теле. (Экран гаснет, звук обрывается на полувздохе.)