Совместное небо и земные ссоры Ж. Яркая, В. Вербиц

               Книга 6 из цикла «Проза от Жанны Яркой»

                Совместное небо и земные ссоры.

  18+. Романтический боевик / Военная драма
  Предупреждение:  Совпадения с реальными событиями и людьми случайны. Текст содержит откровенные сцены.


                Анонс:

Легко ли удержать штурвал, когда твоя жизнь летит в крутой, неуправляемый штопор? Молодой штурман лейтенант Антон Дегтярёв прибывает для прохождения службы в суровый дальневосточный авиаполк. Он молод, амбициозен и готов покорять высь, но первый же день в гарнизоне Хурба связывает его мёртвым узлом запретной страсти с Еленой Васильевной — строгим комендантом общежития и по совместительству законной супругой командира полка, полковника Князева.
Ситуация окончательно превращается в зеркальную ловушку, когда на заднем дворе лётной столовой Антон встречает зарёванную буфетчицу Ирину, которая носит под сердцем тайну, способную уничтожить карьеру и партбилет грозного полковника. Ложь, измена, безумная любовь и офицерская честь переплетутся в один сумасшедший узел. И только когда в небе над заснеженной тайгой откажет гидросистема и вспыхнет левый двигатель Су-27УБ, а «Рита» начнёт надрывно отсчитывать секунды до катастрофы, героям предстоит лицом к лицу со смертью провести свой самый главный, раздельный разбор полётов на всю оставшуюся жизнь. Небо простит им всё, но как они разойдутся на земле?

                ГЛАВА 1. Пулемётная фамилия

  [Вячеслав Вербицкий]:
  Дальневосточное солнце не грело — оно просто слепило, отражаясь от серого бетона рулёжных дорожек и плавясь на обтекателях стоящих в ряд перехватчиков. Полк дальней авиации встретил меня плотным запахом сгоревшего керосина, гулом прогреваемых двигателей и пронзительным криком таёжных птиц, которых этот гул, кажется, ни капли не смущал.
Я поправил парадный жёлтый ремень, кортик офицера ВВС, потянул вниз полы отутюженного кителя и толкнул тяжелую дубовую дверь штаба.
Кабинет командира полка встретил меня прохладой и тишиной, нарушаемой только мерным тиканьем настенных часов в виде авиационного прибора АЧС. За массивным столом сидел человек с седеющими висками и тяжелыми, налитыми плечами. Полковник Князев. Хозяин этого неба и этого гарнизона.
  Я чётко, как учили в училище, пропечатал шаг по ковровой дорожке, остановился в трёх шагах от стола и вскинул руку к фуражке:
— Товарищ полковник! Лейтенант Дегтярёв прибыл для прохождения дальнейшей службы по окончании лётного училища! Предписываюсь в ваше распоряжение!
Князев медленно поднял голову. Взгляд у него был цепкий, штурманский — такой видит цель за десятки километров сквозь туман. Он не торопясь взял моё личное дело, перелистнул пару страниц, а потом вдруг мягко, чисто по-мужски улыбнулся одними уголками губ:
— Дегтярёв, значит?..
Полковник закрыл папку и откинулся на спинку кресла.
— С такой фамилией, лейтенант, вам надо было не в лётное идти, а в общевойсковое. В пехоту. Нам пулемётчики в небе без надобности. Нам штурманы нужны с холодной головой. Чтобы на выходе из боевого курса рука не дрожала. Понимаешь меня, Антошка?
От этого внезапного, почти отцовского «Антошка» у меня внутри что-то дрогнуло, но я вытянулся ещё сильнее:
— Так точно, товарищ полковник! Всё понимаю! К выполнению обязанностей штурмана Су-27УБ готов!
— Ладно, пулемётчик, расслабься, — Князев поднялся, подошел ко мне и крепко, до хруста в суставах, пожал мне руку. — Устраивайся в общежитии, оглядись. Полк у нас сложный, сопки шуток не любят, дальневосточная погода — тем более. Вечером жду на предварительную подготовку к учениям. Свободен.
Я козырнул, четко повернулся через левое плечо и вышел из кабинета в штабной коридор, чувствуя, как душная волна облегчения накатила на меня. Первый барьер взят.
Я уже взялся за ручку выходной двери, как вдруг она распахнулась сама. В коридор, уверенно стуча каблуками по крашеным доскам, вошла женщина.
Адъютант за столом лишь молча, с понимающим видом кивнул головой, даже не пытаясь спросить у неё пропуск. А я... я так и застыл у двери, напрочь забыв, как дышать.
Стройная, миниатюрная красотка в лёгком плаще, который распахнулся на ходу, уверенно шла мимо меня к кабинету командира полка. От неё пахло лавандой и какими-то запредельно дорогими французскими духами. Под приталенной блузкой угадывалась безупречная, тугая грудь — честная троечка, не меньше, а из-под подола юбки мелькнули такие точёные ножки, что у меня, вчерашнего курсанта, перед глазами поплыли все штурманские прицелы.
Она прошла мимо, даже не взглянув на меня, и дверь кабинета Князева закрылась за ней с тихим, хозяйским щелчком.
Я с трудом сглотнул сухую слюну, повернулся к адъютанту и кивнул на закрытую дверь, пытаясь вернуть голосу прежний бас:
— Слышь, капитан... Это что за краля такая?..
Адъютант даже головы не поднял от пишущей машинки, только хмыкнул:
— Глаза притуши, лейтенант. Краля... Это Елена Васильевна. По совместительству — законная супруга нашего полковника Князева и комендант твоего офицерского общежития. Так что шагай за ключами, Дегтярёв. И на приборы смотри внимательнее, чем на неё. Целее будешь.


                ГЛАВА 2. Хозяйка тридцать второй комнаты

 [Жанна Яркая]:
 В общежитии пахло казенным мылом, старым линолеумом и мужским одеколоном. Я сидела в своей комендантской каптёрке, тупо глядя на списки заселения. Елена Васильевна — строгая, собранная, застегнутая на все пуговицы. Жена полковника. Символ порядка в этом Богом забытом таёжном гарнизоне.
Никто из этих мальчишек-техников и лейтенантов не знал, что под накрахмаленным воротничком блузки скрывается женщина, которая уже три года засыпает в холодной постели. Князев давно перестал видеть во мне женщину — я стала частью его служебного престижа. Как генеральские перспективы, как начищенный орден.
В дверь коротко постучали.
— Разрешите? Лейтенант Дегтярёв по предписанию командира полка. Мне бы угол получить...
Я подняла глаза. Это был он. Тот самый безусый штурман из штабного коридора. Вблизи он казался еще моложе — чистая кожа, отчаянный, горящий взгляд и ремень, который  сидел на нём слишком жестко, с непривычки. Парень явно пытался казаться бывалым волком, но я видела, как у него сбилось дыхание, когда наши взгляды встретились.
— М-да, Дегтярёв... — я с трудом удержала ироничную улыбку, окинув его взглядом. — Пулемётная фамилия. Ладно, пулемётчик. Свободных комнат с ремонтом нет. Получай тридцать вторую, угловую. Батарея там зимой барахлит, так что греться будешь в небе.
Я протянула ему связку ключей. Когда он забирал их, его горячие пальцы на секунду скользнули по моей ладони. Нас обоих словно током дернуло. Антон вспыхнул, его уши мгновенно залило пунцовой краской, а штурманский взгляд на секунду опустился чуть ниже моего лица — туда, где под тонкой тканью блузки предательски дрогнула и налилась грудь.
— Ключи сдавать дежурной до двадцати трех, лейтенант. Посторонних барышень не водить. Свободны.
Он козырнул и почти выбежал из каптёрки, а я еще долго слушала, как его новенькие сапоги гулко топают по лестнице на третий этаж. Сердце колотилось как сумасшедшее.
Вечером, когда гарнизон укрыла глухая таёжная темнота, я взяла со склада комплект нового, еще пахнущего фабричной свежестью белья. Ноги сами несли меня к тридцать второй комнате. Я оправдывала себя работой, но внутри всё дрожало от предвкушения.
Я открыла дверь своим ключом. Антон сидел на койке в одних форменных брюках и белой майке. Без кителя он выглядел удивительно складным — широкие плечи, крепкая молодая грудь, очерченная загаром курсантских аэродромов. Он вскочил, растерянно глядя на меня.
— Елена Васильевна?.. Я тут... обустраиваюсь.
— Вижу, Дегтярёв, — тихо сказала я, закрывая за собой дверь на защелку. Звук этого щелчка отрезал нас от всего мира. — Принесла тебе нормальное белье. Казенное ведь жесткое, всю кожу сотрешь.
Я подошла к кровать, но вместо того чтобы положить простыни, остановилась в полушаге от него. От Антона пахло молодостью, морозным ветром и чистой, нерастраченной силой. Он смотрел на меня снизу вверх — голодными, шальными глазами, в которых читал свой приговор.
— Вы очень красивая, — хрипло, почти шепотом выговорил он, теряя остатки лейтенатской субординации.
—Вы сказали: Посторонних барышень не водить! А если...
— Молчи, Антошка... — выдохнула я.
Ткань постельного белья выскользнула из моих рук, с тихим шелестом упав на пол. Шаг вперед — и я оказалась в кольце его рук. Антон обнял меня за талию, робко, но крепко, прижимая к своему горячему телу. Я запустила пальцы в его жесткие, коротко стриженные волосы и поцеловала его сама.
О, этот первый поцелуй... Он был со вкусом запрета и безумия. Антон ответил со всей страстью своих двадцати одного года — жадно, испуганно, ловя мои губы так, словно это был его последний глоток воздуха. Мои руки скользнули по его широкой спине, кожа под пальцами была шелковой и горячей.
Он потянул завязки моей блузки, пуговицы с тихим стуком посыпались на крашеный пол. Когда ткань соскользнула с моих плеч, Антон судорожно вздохнул, глядя на мою обнаженную грудь. Его большие, сильные руки штурмана, привыкшие к металлу приборов, коснулись меня с такой нежностью, от которой у меня подкосились колени. Он бережно приподнял мою грудь, лаская пальцами затвердевшие соски, а затем прильнул к ним губами, заставляя меня тихо, протяжно застонать в тишине комнаты.
Мы рухнули на скрипучую панцирную койку. В эту ночь для нас не существовало ни полковника Князева, ни авиаполка, ни грядущих учений. Было только его горячее, сильное тело, заставлявшее меня забыть обо всем на свете, его тяжелое, прерывистое дыхание у моего уха и безумная, выжигающая душу страсть, которая навсегда связала жену командира и молодого лейтенанта.
Жёсткая казенная простыня казалась нам мягче шёлка, а за окном, в таёжной черноте, лениво перемигивались огни взлётно-посадочной полосы. Антон брал меня так, словно шёл на таран в своём первом невыдуманном бою — отчаянно, дерзко, не оставляя путей для отступления. Барьеры субординации сгорели в одно мгновение, превратив строгого коменданта общежития в беззащитную, плавящуюся от нежности женщину.
Под утро, когда гарнизон начал просыпаться под далёкий гул первых запускных двигателей, я тихо выскользнула из его комнаты. На полу у кровати остались лежать две оторванные пуговицы моей блузки — безмолвные свидетели нашего общего преступления.
Я шла по пустому коридору общежития, чувствуя, как под плащом всё ещё горит кожа от его сильных штурманских рук. Этот полёт был незаконным, опасным и обречённым на падение. Но я уже знала, что на выходе из этого крутого пике у меня не дрогнет рука.

                ГЛАВА 3. Реактивный паёк и «Антошка-картошка»

   [Вячеслав Вербицкий]:
   На следующее утро я проснулся от оглушительного рева турбин на взлетной полосе. Вставать не хотелось. Всё тело приятно поднывало, а на подушке еще отчетливо держался тонкий лавандовый запах её духов. Я посмотрел на свои ладони и не верил — неужели это было наяву? Неужели я, лейтенант Дегтярёв, всю ночь сжимал в объятиях жену своего командира полка, целуя её идеальное тело?
Но армия не дает времени на сантименты. Через полчаса, застегнутый на все пуговицы и отутюженный так, словно никакой ночной капитуляции не было, я шагал в лётную столовую. Внутри все пело, портупея сидела как влитая, и я чувствовал себя хозяином жизни. Во всяком случае, пока не дошел до раздачи.
В столовой пахло наваристым борщом, жареной рыбой и густым реактивным керосином — этот запах в полку пропитывал всё, даже хлеб. Я подошел к раздаче, расправил плечи, сделал строгое лицо и басом выдал:
— Прибывший штурман лейтенант Дегтярёв. Мне положен реактивный паёк.
Пышногрудая деваха в накрахмаленном белом чепчике, которая только что весело щебетала с каким-то техником, медленно повернулась ко мне. На её фартуке красовалось вышитое: «Ирина». Она окинула меня взглядом от новеньких погон до начищенных сапог, опёрлась пухлыми руками о прилавок, оценивающе мазнула глазами по моей фигуре и вдруг ка-а-ак залилась смехом на всю столовую:
— Ха-ха-ха, Антон... Да какой ты Антон, Антошка-картошка! И безусый совсем! Тебе манной каши выдать или сразу взрослую порцию? Штурман он, поглядите на него!
У меня внутри аж всё закипело. Ложки в лотке задребезжали. В училище нас учили штурманскому расчёту, навигации, бомбометанию, но никто не предупреждал, что на Дальнем Востоке тебя в первый же день морально уничтожит буфетчица. Тоже мне, нашел грозу неба. Ночная спесь слетела в секунду.
— Смешного мало, девушка, — буркнул я, чувствуя, как предательски краснеют уши. — Порцию взрослую. И компот.
— Ладно, не дуйся, пулемётчик, — подмигнула Ирочка, шлёпая мне на тарелку огромный кусок мяса. При этом её тугой, пышный бюст так колыхнулся под тонким халатиком, что я невольно сглотнул. Девка была сочная, кровь с молоком. — У нас на Хурбе все свои. Привыкай.
Я подхватил поднос и пошёл к угловому столу, спиной чувствуя её смешливый взгляд. Только успел вонзить вилку в гуляш, как входная дверь столовой грохнула с такого размаху, что зазвенели стекла.
— Ирочка, красавица! — зычно, с самого порога начал он, небрежно сбрасывая фуражку на ходу.
Полковник Князев зашел в зал, излучая абсолютную уверенность и запах дорогого табака. Ирочка тут же переменилась в лице: куда-то исчезла её залихватская деревенская спесь, глаза загорелись, а на щеках проступил густой, искренний румянец. Она торопливо поправила чепчик и вытянулась за прилавком, как струна, но смотрела на полковника совсем не по-уставному.
— Товарищ полковник, вам как обычно? По-лётному? — пропела она, и в её голосе появилось столько патоки, что можно было чай не сахарить.
Я замер с поднятой ложкой, стараясь слиться с крашеной стеной. Вот тебе и «Антошка-картошка». В кабинете полковник казался мне монументом, железным волком дальней авиации, образцом офицерской чести. А тут... У него дома жена, от которой я еще несколько часов назад сходил с ума на скрипучей койке, а он у всех на виду крутит шуры-муры с девахой с раздачи.
Полковник подошел к стойке, мимоходом мазнув тяжелым взглядом по моей согнувшейся фигуре. Узнал или нет — черт его знает. Он оперся локтями о прилавок, наклонился к Ирочке и что-то тихо ей шепнул. Она прыснула в кулак, качнув своим роскошным богатством, и полезла под стойку за спецпайком для «хозяина тайги».
Я уткнулся в тарелку, чувствуя, как внутри закипает глухая, злая беспомощность. Кто я такой? Зелёный лейтенант. Скажи я хоть слово, поведи бровью — и Князев сожрёт меня по уставу и не поморщится. В закрытом гарнизоне косые взгляды на командира обходятся слишком дорого. Поэтому я просто молчал, давясь этим борщом, пока в голове крутился один сплошной сумасшедший узел: полковник, Лена, общага, столовая, Ира...

               ГЛАВА 4. Сладкие губы на заднем дворе.

    [Вячеслав Вербицкий]:
    Я вышел на крыльцо столовой, жадно глотая прохладный таёжный воздух. После присутствия полковника в зале дышалось с трудом. Внутри всё горело от мешанины чувств. Я полез в карман за сигаретами и вдруг услышал глухие, надрывные всхлипы за углом здания, у черного входа, куда обычно выкатывали пустые баки.
На перевернутом деревянном ящике из-под овощей сидела Ира. Фартук скомкан в кулаках, накрахмаленный чепчик сбился набок, открывая светлые пряди, а по щекам, размазывая тушь, текли настоящие, горькие слёзы. Куда девалась её залихватская спесь и эта дурацкая «Антошка-картошка».
Я замялся на секунду, переступив с ноги на ногу. Но устав уставу, а бросить девчонку в таком состоянии я не мог — не по-мужски это. Я подошел ближе, присел перед ней на корточки, стараясь не запачкать новенькие брюки:
— Ирина... Что с вами? Вам плохо? Может, врача из санчасти позвать?
Она вздрогнула, подняла на меня зарёванные, полные отчаяния глаза, и тут её словно прорвало. Слова покатились лавиной, и я едва успевал следить за этой страшной, ломающей жизнь правдой.

    [Жанна Яркая]:
  — Какого врача, лейтенант?! — закричала я навзрыд, глуша собственный голос ладонью и захлебываясь слезами. — Какая санчасть, ты что, глупый совсем?! Да если там узнают, завтра весь полк меня живьем сожрет и косточек не оставит! Полковник твой... Князев! Ирочка-красавица, Ирочка-куколка, ласточка моя ненаглядная! А как узнал сегодня под стойкой, что у куколки задержка две недели, так сразу в лице переменился. Руки затряслись, зашептал: «Тише, Ира, тише, у меня карьера, партбилет на кону, жена в общаге... Подожди, не горячись, может, рассосется как-нибудь». А оно не рассосется, понимаешь ты, Антошка?!
Я разрыдалась еще сильнее, уткнувшись лицом в ладони. Пальцы пахли ванилью и казенным столовским мылом. Было так невыносимо стыдно перед самой собой.
— Ему ведь только небо нужно, ему его истребители  и генеральские погоны по ночам снятся! А мне куда теперь? В деревню к матери возвращаться с нагулянным пузом, на позор всей округе?! Жена его, Елена Васильевна, женщина святая, слова дурного мне никогда в жизни не сказала, мне ей в глаза смотреть тошно... А он... он просто трус! Твой великий командир на земле — обыкновенный, жалкий трус!

  [Вячеслав Вербицкий]:
  Я сидел перед ней, оглушенный, и чувствовал, как земля Хурбы уходит из-под моих сапог. В штурманских приборах моей головы заклинило все стрелки. На часах — всего лишь второй день моей службы. Под сердцем у жены полковника, с которой я провел ночь, возможно, ничего еще нет, а тут перед входом рыдает девчонка, беременная от того же самого полковника. И она ведь совсем маленькая. Ей девятнадцать от силы, младше меня, а на неё свалилась такая ломающая рёбра беда.
— Ну тише, Иришка, тише... — вырвалось у меня само собой.
Я поднялся, аккуратно взял её за плечи и прижал к себе. Она судорожно уткнулась носом в мой жесткий лейтенантский китель, продолжая всхлипывать и сотрясаясь всем телом. Я гладил её по взъерошенным волосам, ощущая, какая она хрупкая под своим буфетным фартуком.
— Не плачь, слышишь? Что-нибудь придумаем. Прорвёмся. Не оставлю я тебя.
Ира подняла лицо — беззащитное, мокрое от слёз. Луна, показавшаяся над сопками, выхватила из темноты её пухлые, подрагивающие губы. И в этот миг у меня внутри словно  коротнуло  высоковольтный кабель в брюхе «Сушки» . Леночка со своей изящной «троечкой», устав, полковник Князев — всё улетело в крутой, неуправляемый штопор.
Я наклонился и поцеловал её.

  [Жанна Яркая]:
  Я ждала чего угодно — глупых утешений, лекций про мораль или того, что он просто сбежит, испугавшись полковничьего гнева. Но Антон наклонился, и его губы коснулись моих. Сначала робко, бережно, словно он боялся причинить мне боль или спугнуть. Но внутри меня всё перевернулось, и я ответила ему — судорожно, отчаянно, мертвой хваткой вцепившись пальцами в жесткое сукно его погон. Я цеплялась за него, как за единственный спасательный плот посреди зелёного  таёжного океана.
Оказалось, что у этого безусого штурмана, над которым я утром смеялась, невероятно сильные, надежные руки. И такие горячие, жадные губы... Полковник Князев со всеми его регалиями остался где-то далеко, а передо мной был настоящий мужчина, готовый закрыть меня от всего мира.

                ГЛАВА 5. Зеркальная ловушка

  [Жанна Яркая]:
  Прошел месяц. Гарнизонная осень красила сопки в багровые и золотые цвета, а утренние заморозки уже покрывали тонкой коркой льда лужи у штаба полка. Жизнь в закрытом городке текла своим чередом, но для меня этот месяц превратился в хождение по натянутой струне.
Каждое утро я видела, как Антон Дегтярёв уходит на предполётные занятия — подтянутый, повзрослевший, с суровым взглядом настоящего штурмана. Он больше не краснел при встрече, здоровался со мной подчеркнуто официально: «Здравия желаю, Елена Васильевна». Но я знаю, что по вечерам он лукавит, провожая Иру из столовой. Весь полк уже шептался, что молодой штурман крутит роман с буфетчицей, и полковник Князев на разборах полетов стал поглядывать на Дегтярёва с какой-то глухой, нехорошей иронией.
А у меня в ящике комода, под кружевным бельём, лежал запрятанный календарик, где аккуратные красные крестики внезапно оборвались больше месяца назад. Эта затянувшаяся пустота перечеркнула моё прошлое.
Сегодня Князев вернулся со службы непривычно рано. Бросил фуражку на тумбочку, обнял меня за талию и, уткнувшись носом в шею, хрипло сказал:
— Устал я, Ленка... Учения эти, стрельбы на следующей неделе. Ноги не держат.
Я стояла спиной к нему, замерев у плиты, и кожей чувствовала его тяжелое, остывающее тепло. Муж. Человек, с которым я прожила почти десять лет, деля гарнизонные углы. И тут я поняла, что больше не могу врать. Не имею права.
— Володя... — я повернулась в его руках, глядя прямо в его усталые глаза. — Мне нужно сказать тебе. У нас будет ребенок.
Князев застыл. Лицо его, обычно серое от недосыпа, вдруг залил густой румянец. Глаза расширились, в них промелькнуло такое дикое, мальчишеское счастье, какого я не видела со времен его капитанской юности. Мы ведь десять лет лечились, ездили по санаториям, и врачи в один голос твердили: надежды почти нет.
— Ленка... — его голос дал петуха, сорвался. Полковник, гроза дивизии, вдруг прижал меня к себе с такой силой, что у меня хрустнули ребра. — Ленка, девочка моя! Наследник! Наконец-то! Господи, штурман мой маленький... Ты представляешь, что это значит?! У меня сын будет! Настоящий Князев!
Он кружил меня по тесной гарнизонной кухне, смеялся, целовал мои волосы, а у меня по щекам текли ледяные слёзы. Я прижималась к его парадному кителю и кричала внутри от невыносимой, разрывающей боли. Он радовался чужому ребенку. Ребенку, которого я зачала в тридцать второй комнате углового общежития, в объятиях его подчинённого, лейтенанта.
А в это же самое время в маленькой комнатке на другом конце городка Антон Дегтярёв держал за руку Иру, которая призналась ему, что её беременность от полковника Князева уже не скрыть. Зеркальная ловушка захлопнулась мертвым узлом. Все нити сошлись в одной точке. И впереди у нас оставалось только общее небо, которое должно было решить всё.


                ГЛАВА 6. Раздельное небо

   [Вячеслав Вербицкий]:
    Осень на Дальнем Востоке отгорела быстро, сменившись пронзительным, колючим ветром с океана. Наш Су-27УБ стоял на исполнительном старте, мелко подрагивая всем своим стотонным стальным телом. Двигатели АЛ-31Ф на малом газе выдавали плотный, утробный свист, готовый в любую секунду перерасти в грохот форсажа.
В передней кабине сидел полковник Князев — я видел только затылок его шлемофона и уверенные движения плеч. В задней, штурманской кабине, зажатый привязными ремнями и обложенный приборами, сидел я — лейтенант Дегтярёв.
В наушниках хрипнул голос руководителя полетов:
— 602-й, взлет разрешаю. Полигон «Тайга-1», стрельбы по наземным, высота по заданию.
— 602-й, понял, взлетаю, — твердо отозвался Князев.
Рычаги управления двигателями ушли вперед. Нас с силой вдавило в катапультные кресла К-36ДМ. Земля Хурбы превратилась в размазанную серую полосу, и через несколько секунд спарка свечой ушла в свинцовое таёжное небо.
Учения шли на пределе. Мы работали на малой высоте, петляя между заснеженными вершинами сопок. На боевом курсе я полностью ушел в прицел. Земля неслась навстречу с сумасшедшей скоростью. Пальцы летали по пультам управления вооружением.
— Командир, боевой путь! Цель вижу! Пеленг в норме!
— Работаем, Дегтярёв!
Залп неуправляемыми ракетами отозвался тяжелым, вибрирующим грохотом по всему фюзеляжу. Наземные мишени на полигоне разнесло в щепки. Полковник Князев круто заложил машину вверх, выходя из атаки, и в этот самый момент небо для нас перевернулось.
Ба-а-ах!
Сильнейший толчок подбросил самолет. Кабину мгновенно заполнил едкий, удушливый дым. Завыл зуммер речевого информатора, и в наушники ворвался механический, леденящий душу женский голос «Риты»: «Пожар левого двигателя! Отказ первой гидросистемы! Пожар левого двигателя!»
— Командир, левый горит! Температура запредельная! Обороты падают! — крикнул я, фиксируя показания приборов.
Машина теряла высоту, заваливаясь на крыло. А внизу, прямо по курсу сквозь разрывы облаков, тускло горели огни нашего гарнизонного поселка Звёздный. Прямо под нами были шиферные крыши ДОСов, школа, детские сады. Полковник мертвой хваткой вцепился в штурвал, накреняя ослепший, горящий самолет в сторону глухой тайги. Но Су-27УБ слушался плохо, разворачиваясь слишком медленно. Ему не хватало тяги.
— Штурман! — хрипнул в ларингофоны Князев. Голос его был абсолютно спокоен, той страшной офицерской зрелостью, которая приходит перед смертью. — Высота критическая. Прыгай... Антошка, дергай рычаг! Уходи, я попробую  до сопок дотянуть!
Моя правая рука в кожаной перчатке намертво замерла над поручнями держек катапульты между колен, над рычагом принудительного покидания кабины.
Один рывок вверх — и автоматика К-36 сорвет фонарь передней и задней кабин, выстрелит меня в холодное небо, спасет мою жизнь. Спасет для Лены, которая прямо сейчас в общаге носит под сердцем моего ребенка. Но я штурман. Если я уйду сам, спарка окончательно потеряет центровку, и Князеву не хватит тех трех-четырех секунд, чтобы перетянуть горящий гроб через крайний дом поселка. Он останется там. Погибнет отец ребенка Ирочки, девчонки со сладкими губами, которую я полюбил больше жизни.
— Нет, командир! — заорал я в тангенту связи, срывая голос. — Вместе тянем! До конца!
Я врубил аварийный слив топлива и перевел все оставшиеся системы на правый, еще живой двигатель, помогая Князеву удержать горизонт. Самолет хрипел, разваливаясь на куски, пламя шло по левому борту. Мы пронеслись над самой крышей пятиэтажки — я успел увидеть испуганные лица людей во дворе. И только когда под крылом полыхнула глухая черная тайга, Князев выдохнул:
— Экипаж, прыжок!
Кресло подкинуло грохотом пиропатронов. Дикий удар снизу, вспышка света, ледяной таёжный воздух, бьющий в лицо, и оглушительная тишина.
   Купола парашютов болтались на ветру, медленно опуская нас на верхушки вековых лиственниц. Самолёт где-то далеко внизу взорвался, окрасив сопку багровым заревом.
Я приземлился в глубокий сугроб, запутавшись в стропах. Кое-как освободился, тяжело дыша и проваливаясь по пояс в снег, побрел в сторону, куда отнесло первый купол.
Полковник Князев сидел на поваленном стволе дерева, отстегивая подвесную систему. Лицо его было закопчено, на лбу запеклась полоса крови от удара об обрез кабины, но глаза горели дикой, победной энергией выжившего летчика. Он поднял голову, увидел меня, поднялся на ноги.
Полковник протянул мне руку. Ладонь у него была жесткая, опаленная, но рукопожатие — крепкое, как монолит.
— Молодец, Дегтярёв, — тихо, но с глубоким уважением сказал Князев. — Отработал как пулемёт — исправно и точно. Если бы ты прыгнул раньше, я бы машину не удержал. Поселок бы накрыли. Спасибо, штурман.
Я держал его руку, глядя в это опаленное лицо человека, который только что спас сотни жизней. Внутри меня всё дрожало. Ложь, которая опутала наш гарнизон, ночная страсть с Леной, плачущая Ира — всё это казалось таким мелким и ничтожным здесь, среди холодного таёжного безмолвия, лицом к лицу со смертью. Я понял, что больше не могу и не имею права носить эту грязь в себе.
— Товарищ полковник... я... — голос мой дрогнул, но я не отвел глаз. — Я должен вам сказать. И я решил признаться...
 Князев пристально посмотрел на меня. Жёсткий  взгляд, ещё не остывший после бешеного переплёта, прошивал насквозь. В таёжной тишине, где только потрескивали обломки догоравшего в низине Су-27, его хриплое дыхание казалось оглушительным.
— Говори, штурман, — полковник присел обратно на поваленный ствол лиственницы, достал из кармана лётной куртки измятую пачку «Космоса» и попытался зажечь спичку. Пальцы у него слегка ходили ходуном от пережитого форсажа. — Здесь штабных ушей нет. Только тайга и небо. Что у тебя там стряслось?
Я набрал в лёгкие морозного воздуха, чувствуя, как подшлемник липнет к окровавленной ссадине на щеке. Земля уходила из-под ног, но штурманская линейка в моей голове уже проложила этот курс. Курс на абсолютную, выжигающую честность.
— Товарищ полковник... Ребёнок, которого ждёт Елена Васильевна... Он мой. Это случилось в тридцать второй комнате общежития, в мою первую ночь в полку.
Князев замер. Спичка догорела, обжигая его пальцы, но он даже не поморщился. Сизый дым от сигареты застыл в морозном воздухе. Лицо полковника мгновенно превратилось в каменную маску, а в глубине зрачков зажёгся тот самый леденящий душу блеск, который я видел на разборах полётов. Он медленно поднялся во весь свой немалый рост. Мне показалось, что сопки вокруг сомкнулись, отрезая нас от остального мира.
— Повтори, лейтенант, — тихо, почти шёпотом произнёс Князев. Голос его напоминал скрежет разрываемого металла.
— Это мой ребёнок, командир, — я не отвёл взгляда, хотя портупея на груди внезапно стала тяжёлой, как свинец. — Бейте, под трибунал отдавайте, под расстрел — мне плевать. Но Лену не трогайте. Она три года замерзала в вашей общаге, пока вы... Пока вы крутили романы за стойкой лётной столовой.
Князев сделал шаг ко мне. Его тяжёлый кулак взлетел, и я приготовился к удару, который свалил бы меня в этот сугроб. Но полковник остановил руку в сантиметре от моего лица. Его желваки судорожно ходили под закопчённой кожей.
— Откуда... откуда ты знаешь про столовую? — глухо спросил он.
— Ира, — выдохнул я, чувствуя, как ларингофон перетягивает горло. — Ирочка с раздачи. Она беременна от вас, товарищ полковник. Уже два месяца. И она рыдала на заднем дворе столовой, готовая прыгнуть в петлю от позора, потому что вы испугались за свой партбилет и генеральские погоны. Я обнял её тогда. И я... я люблю её, командир. Больше жизни люблю. И если вы её бросите — я заберу её с собой. Куда угодно, хоть на Колыму, хоть на списание из авиации.
Князев медленно опустил руку. Он смотрел на меня так, словно перед ним стоял не зелёный штурман, а пришелец из другой галактики. Все его схемы, уставные рамки, партбилеты и генеральские перспективы в эту секунду рухнули в такой же крутой, неуправляемый штопор, как и наш сгоревший перехватчик.
Зеркальная ловушка захлопнулась окончательно, оставив нас двоих — командира и лейтенанта — посреди вековой тайги, связанных общей виной, общей ложью и общим спасением.
В небе над сопками послышался далёкий, нарастающий стрёкот лопастей. Это шёл спасательный поисковый Ми-8. Полковник Князев поднял голову, всматриваясь в свинцовое небо, затем бросил окурок в снег и тихо, свинцово произнёс:
— Вертушка идёт, Дегтярёв. Приведи комбез  в порядок. В гарнизоне скажем — отказ техники, отработали по инструкции. А на земле... На земле, Антошка, нам с тобой предстоит очень сложный, раздельный разбор полётов. На всю оставшуюся жизнь.

                ЭПИЛОГ. Совместное небо

  [Вячеслав Вербицкий]:
  Полковник слушал меня молча. Лишь желваки гуляли под закопчённой кожей, да пальцы судорожно сжимали ремни подвесной системы. Когда я закончил, в таёжной глуши повисла такая звенящая тишина, что было слышно, как трещит мороз под нашими сапогами. Князев долго смотрел куда-то мимо меня, на поднимающийся за сопками дым от нашего Су-27.
Затем он тяжело вздохнул и сплюнул на землю.
— Знаешь, лейтенант... Морду бить тебе я не буду. Ирочка — это моя ошибка. Закружилась голова на старости лет, бес в ребро толкнул, с кем не бывает. А вот то, что ты обрюхатил мою Ленку... В общем, у меня не получалось. Сколько лет по госпиталям таскались, всё без толку. А я её люблю. Больше жизни люблю, понимаешь ты, штурман?
Он подошёл ближе, положил свою тяжелую, опаленную руку мне на плечо и с силой сжал его.
— Ребёнок этот — мой. Понял меня, Дегтярёв? Мой наследник. И до конца дней моих никто в этом полку и в этой жизни не узнает правды. Земля всё спишет, а небо нас рассудит. Живи с Ириной, воспитывай её малого. А Ленку мою не смей даже взглядом больше трогать. Считай, что в той кабине мы оба сгорели и заново родились.
Через три месяца офицерская столовая Хурбы гуляла так, как не гуляла даже на День Воздушного Флота. Никакого реактивного пайка и строгого уставного духа. Столы ломились от гарнизонных разносолов, звенели гранёные стаканы, а в центре, смущённая и невероятно красивая в простом белом платье, сидела моя Иришка. Моя законная жена.
Я держал её за руку под накрахмаленной скатертью, чувствуя, как внутри наконец-то воцарился глухой, звенящий покой. Полк, конечно, шушукался по углам, но мне было плевать. Я вытащил её из того таёжного омута, я целовал её сладкие губы тогда у черного входа, и теперь этот её пухлый малыш, мирно сопящий в коляске у окна, стал моим сыном.
В разгар веселья входная дверь столовой скрипнула. Зал притих. В дверях стоял Князев — теперь уже генерал-майор в строгом парадном мундире, с золотой Звездой Героя на груди за тот самый спасённый посёлок. Его переводили на повышение в штаб округа в Хабаровск. А рядом с ним шла Лена.

  [Жанна Яркая]:
  Я шла рядом с мужем, бережно придерживая рукой уже отчётливо округлившийся, большой живот. Володя вёл меня под руку с такой сумасшедшей, трепетной гордостью, словно выиграл самую главную битву в своей жизни. Он оберегал меня от каждого сквозняка, ловил каждое движение и бесконечно ждал этого ребёнка, ставшего для него выстраданным чудом, его вторым шансом. И я поклялась себе, что никогда не разрушу эту веру. Наша тайна с Антоном Дегтярёвым осталась там, на третьем этаже общаги, засыпанная зимним таёжным снегом.
Муж уверенно подошёл к столу молодых. Его строгий, генеральский взгляд потеплел. Он поднял бокал с шампанским и крепко, по-мужски пожал Антону руку.
— Горжусь тобой, штурман, — негромко, но твёрдо сказал Князев, и в его голосе звенела настоящая мужская сила. — Рад за вас. Береги Ирину. Будьте счастливы.
Я встретилась взглядом с Антоном всего на долю секунды. В его глазах больше не было того мальчишеского страха перед строгой «кралей» из комендатуры. В них была глубокая, взрослая благодарность мужчины мужчине. Мы все заплатили свою невыносимую цену за этот мир на земле. Я улыбнулась Ирочке, коснувшись её ладони, и поняла, что наше общее небо наконец-то простило нам все земные ссоры...