Старая дача

Я не знаю, как оказался здесь...

Кажется, я ехал к другу на дачу. В памяти — лишь смазанное пятно дороги, шум колес, а затем — провал, будто кто-то, как пыльный половик, выдернул жизнь из-под ног. Очнулся я на чем-то жестком и скрипучем, и первое, что пришло — это запах сырого погреба.

Я лежал на железной койке. Без матраса, без подушки. Сверху на меня давил низкий потолок из почерневших бревен.
Я приподнялся на локте и оглядел комнату — койка скрипнула, и впилась мне в бок железками.

В избе было темно — свет едва просачивался сквозь небольшое оконце. В переднем углу, под божницей с потускневшими окладами, чадила лучина. В целом, обстановочка была скудная.

За дубовым столом сидел старик. Громадный, с окладистой белой бородой, спадавшей на грудь. Лоб у него был большим, с глубокими залысинами, а брови нависали над глазами так, что глаз почти не было видно. Он макал перо в чернильницу и что-то царапал на пожелтевшем листе.

Рядом с ним сидела женщина с точеными чертами лица, огромными глазами и бледною кожей на подрагивающих скулах.

— Красивая, — подумал я, как актриса из немого кино.

В ее движениях, жестах и правда чувствовалось что-то театральное. На руках она держала младенца, который захлебывался в отчаянном крике.

«Актриса» — так я ее продолжал называть, — смотрела на ребенка с недоумением, будто видела его впервые. Одной рукой она расстегнула ворот, пытаясь засунуть грудь в орущий сверток, а другой — дирижировала невидимым оркестром. Губы ее шевелились.

Я поневоле прислушался.
— Было утром тихо в доме, — бормотала она, — я писала на ладони имя мамино…
Из угла выскочила старуха в черном подряснике. Седая, растрепанная, с лицом, искаженным желчной гримасой, она подошла к актрисе и рванула младенца к себе.

— Дай сюда! Окаянная!
— Прочь! — завопила Актриса неожиданно тоненьким голосом и вжалась в стул как улитка в раковину.
— Опомнись! Дитя загубишь!

Ребенок зашелся криком еще сильнее. Старуха тянула его на себя, Актриса не отпускала, и казалось, еще немного, и они разорвут его пополам.

— Цыц, бабы!

Голос старика ударил по их головам дубиной. Он грохнул кулаком по столу, и чернильница, подпрыгнув, оставила на столе черное, похожее на унылый смайл, пятнышко. Монашка тотчас разжала руки, отшатнулась и, бормоча проклятия, уселась на другой конец стола. Актриса всхлипнула и уставилась на младенца еще более отрешенным и непонимающим взглядом.

Где-то совсем рядом послышался смех. Я повернул голову и заметил в углу полуразваленную печь — в ней не горел огонь.

На печи сидел парень с придурковатым лицом. Свесив босые ноги, он смотрел на всех сверху вниз и ржал. Ему было весело. Безумно, безудержно весело.
У печи суетился Шахтер. Он выгребал угли лопатой и кидал их в сторону.
Неожиданно, и даже резко, парень спрыгнул с печи и хлопнул три раза в ладоши.

— Шыграем!? — прошепелявил он, и как будто застеснялся и сам расстроился от того, что произнес вслух.

Все посмотрели на него и замерли. Старик отложил перо и потянулся за револьвером. Он лежал посередине стола, и я сразу понял, что в русскую рулетку здесь играли не один раз.

— Идешь ш нами? — Дурачок посмотрел на меня вопросительно.
Я покачал головой. Мне было не до игр.
— Тогда подержи, — оживилась Актриса, и не спрашивая согласия, сунула мне в руки ребенка. Тот замолчал и стал разглядывать потолок.
— Головку придерживай, — бросила Актриса через плечо, направляясь к столу.

— Постойте, — окликнул я. — Где я? Что происходит?

Актриса обернулась.
— Не знаю, — сказала она. — Здесь никто ничего не знает. Только догадывается.
— Кто я? — спросил я почти шёпотом, чтобы никто больше не слышал.

Актриса посмотрела на меня оценивающе.
 — Ты – слесарь, — сказала она уверенно.
— Почему слесарь? — опешил я.
— Потому что у тебя в штанах ключ.

Я положил ребенка на кровать, встал и оглядел себя с ног до головы.
На мне была потрепанная застиранная до неопределенного цвета роба, а из левого кармана штанов, широких, явно не подходящих мне по размеру, торчал разводной ключ.

Перед глазами пронесся гараж, машина и недопитая бутылка холодного пива. Я зажмурился и потряс головой.
«Пивка бы сейчас» — подумал я, но там, где я оказался, никто не пил и не ел. Кажется.

Сначала я молча наблюдал, как все по очереди стреляли себе в висок, не падая замертво. Они торжествовали, передавая друг другу револьвер. Но когда игра пошла по третьему кругу, я не удержался.

— Что вы делаете? — спросил я у игроков, — Револьвер ведь не заряжен.
— Шдесь это не важно, главное не потерять навык, — объяснил дурачок, когда револьвер снова оказался в его руках.

Уже через минуту мне стало скучно — игра показалась откровенно бессмысленной.
Я перевел взгляд на окно, и снаружи меня ослепило невозможно яркое солнце. Я увидел молодые березки, пробивающиеся сквозь пожухлую траву. От их вида у меня перехватило дыхание и больно кольнуло в сердце.

Около берез я заметил Девочку, лет одиннадцати. Она стояла в красном сарафане с причудливым орнаментом на подоле и посматривала в сторону дома.
Мне захотелось открыть окно и вдохнуть свежего воздуха.

— Стой! — Голоса зазвучали разом. Я обернулся — игроки смотрели на меня с неподдельным ужасом.
— Не подходи! — прошипела старуха. — Она заметит!
— А то что? — спросил я, передразнивая ее скрипучий дребезжащий голос, — Током что ль шарахнет?
— Может и не шарахнет, но точно всё! — сказал обречённо Шахтер, и его передернуло.

Я снова бросил взгляд на окно — Девочка подошла совсем близко, приложила щеку к стеклу, и заглянула внутрь.

Увидев ее лицо, я похолодел. Оно было прекрасным. Правильные черты, большие синие глаза и золотистые, аккуратно сплетённые в косу волосы. Но в ее взгляде было что-то нечеловеческое — черная, бесконечная бездна.

Первым делом она посмотрела на Старика, и он опустил глаза. Потом она перевела взгляд на актрису, и та закрыла лицо руками. Даже дурачок перестал улыбаться, и демонстративно выпятив нижнюю губу, стал что-то искать глазами — на полу, на стенах, на потолке из почерневших бревен.

И только я смотрел ей в глаза, не отрываясь.

Девочка мне улыбнулась, и поманила пальцем.

И тут в доме началась движуха — все разом выдохнули, и, как по команде, засуетились. Дурачок бросился под кровать и вытащил оттуда старый, потертый чемодан. Он поставил его на стол, открыл крышку и из него вырвался клубок едкой пыли.

Старик степенно подошел к чемодану и бережно, с какой-то торжественностью, положил в него лист, исписанный крупным почерком. Я попытался прочесть его каракули, но не разобрал ни слова. Актриса вынула из кармана тонкий кружевной платок, громко высморкалась в него и опустила туда же, а шахтер от души накидал в чемодан угля и вытер руки о лежавшее на лавке полотенце с петушками.
Последним подошел Дурачок. Он заглянул внутрь артефакта, и смачно, от души сплюнул в него.

Потом Старик захлопнул крышку чемодана и приподнял на одной руке — по его перекошенному лицу было видно, что «опыт, сын ошибок трудных» оказался весьма тяжелым.

Боясь уронить, он поставил его на ребро и поволок к двери — единственному выходу в сад. Ручка жалобно скрипнула и осталась в руках Старика. Чемодан с грохотом рухнул на пол и разинулся, как пасть дракона.
Актриса всплеснула руками, театрально ойкнула и бросилась запихивать вещи обратно.

— Я не пойду, — почему-то резко сказал я. Меня охватил ужас. Происходящий абсурд не предвещал ничего хорошего.

Но они подхватили меня под руки и потащили к двери. Я упирался ногами в пол, цеплялся за косяки. Дурачок толкал сзади, а старик тянул за ворот.
Наконец, дверь открылась, и на пороге появилась Девочка. Ее улыбка была по-прежнему восхитительна — белые ровные зубы, ямочки на щеках. Но от этой улыбки кровь стыла в жилах.

Я, мгновенно осознав все, схватил чемодан под мышку и обернулся на прощанье. Обитатели дома стояли посреди комнаты и смотрели на меня, как в немом кино — их лица были бледны, вытянуты и ничего не выражали, кроме обреченности и отчаяния.
Девочка протянула мне руку и повела по саду. Солнце светило по-весеннему, и, если бы не ее ледяная ладонь, я бы подумал, что впереди ждет обычный апрельский день.

— Кто ты? — спросил я, глядя на ее длинную, раскачивающуюся из стороны в сторону косу.

Девочка улыбнулась, но ничего не ответила, и мы молча дошли до калитки, за которой не было ничего — только тьма.  Беспросветная, такая густая, что, казалось, что до нее можно дотронуться.

Она бесстрашно сжала мою руку и шагнула вперед, увлекая за собой меня, чемодан и все мысли, которые я не успел додумать.

Я летел и взрывался, разлетался на миллиарды осколков и собирался заново.
А потом я сжался — резко, до спазма.

И увидел свет — ослепительный, режущий. Он обрушился изнутри, заставив зажмуриться.

Два огромных глаза смотрели на меня с нежностью. Я почувствовал запах крови и молока. Я снова не знал, где я и кто я. Я забыл слова.
Громадные руки подхватили меня, перевернули и больно шлепнули по заднице.
Я снова увидел березки, качающиеся за окном полуразвалившегося роддома, и захлебнулся в отчаянном крике.