Открытая дверь

Ты поднимаешься среди ночи и босиком подходишь к окну. Пол холодный. Ты приоткрываешь форточку. Наружный мрак вливается в комнату. Занавеска вздрагивает, приподнимается, замирает.
Я лежу и смотрю на твою спину. Простыня сползла. В полутьме проступают лопатки, ложбинка вдоль позвоночника, темные волосы, свисающие по плечам. Ты не оборачиваешься. Ты всматриваешься в ночь, как в воду сквозь сон.
Полгода здесь свет бледный, неверный. Полгода длится темень. Солнце поднимается над крышами, постоит и уходит. Свет его слепит глаза, холодит кожу. От него не становится теплее. Ночь возвращается быстро, с готовностью зверя, знающего тропу в логово.
Ты всегда ложишься слева. Место твое чуть вдавлено глубже. Подушка хранит вмятину твоей головы. Я привык засыпать под твое дыхание, ровное, медленное. Сегодня дыхание сбилось. Ты встала. Что-то позвало тебя к стеклу.
За окном — двор, заваленный снегом. Фонарь качается на ветру. Тени ползут по сугробам. Дальше — крыши, трубы, черные провалы между домами. Город спит, укрытый, притихший. Только ветер толкает ставни, гудит в щелях рам.
Этот дом построен задолго до нас. Под нашим полом лежат прежние полы. Балки, зола, битый кирпич. Когда-то здесь стояли иные строения. Их снесли, разровняли, возвели новое поверх старого. Говорят, фундамент клали прямо среди мусора, на обломки прежнего жилья. Красота верхних этажей держится на безобразии нижних. Никто не вспоминает тех, кто месил глину для первых стен.
Мне иногда кажется, будто нижние слои не умерли. Ночами половицы поскрипывают. Трубы вздыхают. В стенах слышится глухой гул. Ты говоришь, это мороз играет деревом. Возможно.
Вначале было зло. Я имею в виду не историю, записанную в книгах. Я имею в виду нас. Наше начало было жестоким. Мы со злостью рвали друг друга словами, ревностью, ненасытностью. Мы не умели щадить. Ласка переходила в укус. Молитва переходила в брань. Мы жили в угаре, в духоте, в тесноте одной комнаты, где нельзя было разминуться. Все дрожало. Посуда билась. Двери хлопали. Соседи стучали в стену.
То время было признано никуда не годным. Мы сами вынесли ему приговор. Мы решили начать заново, чисто, светло. Мы переехали сюда, на верхний этаж, где больше воздуха. Мы завели порядок. Утренний чай. Вечерние прогулки. Тихие голоса. Мы научились не повышать тон, не бить, не царапать. Нынешняя жизнь удалась. Соседи здороваются. Белье сохнет на веревке. Конфеты на столе.
Иногда я думаю, что нынешнее благополучие стоит на костях прежнего исступления. Словно кто-то создал несколько черновых попыток жизни и разрушил неудачные, оставив лишь ту, которой остался доволен. Первые опыты были стерты. Их обломки послужили основанием для последнего, одобренного варианта. Мы живем в мире, который сохранился. Остальные миры лежат под нами, во тьме перекрытий.
Ты стоишь у окна и дышишь морозом. Пар идет от губ. Кожа твоя покрывается мурашками. Я хочу подняться, укрыть тебя одеялом, увести в тепло постели. Я остаюсь неподвижным. В твоей неподвижности есть торжественность служения. Ты совершаешь ежевечерний обряд, смысла которого не объясняешь. Ты открываешь форточку, подставляешь лицо темноте, замираешь. Ты принимаешь ночь в себя, как принимают причастие.
Я вспоминаю, как ты любила прежде. В тебе было бешенство, священное бесстыдство. Ты требовала боли, как требуют воды в жару. Ты смеялась во время близости, запрокидывая голову, открывая шею дыханию моих губ. В твоем смехе звенела жестокость, древняя, как зимняя стужа. Ты не умела любить тихо. Твоя нежность была хищной. Ты впивалась, ты поглощала. После ты плакала, уткнувшись в подушку, и я гладил твою спину, не находя слов для утешения.
Теперь ты сдержанна. Движения твои стали плавными. Ты научилась отводить взгляд, сдерживать стон. Ты стала милосердной. Ты щадишь меня. Иногда посреди нашего безумия ты останавливаешься, целуешь меня в лоб, как целуют больного. В этой кротости мне мерещится отречение. Будто ты заключила перемирие с собственной кровью.
И все же ночами прежняя ты возвращается. Я вижу это по тому, как ты спишь. Тело твое вздрагивает. Ноги сгибаются. Спина выгибается. Ты бормочешь бессвязные слова на языке, которого не знаешь днем. Днем ты говоришь о покупках, нарядах, прическах. Ночью твой голос становится низким, гортанным. Нет, я не буду описывать звуки. Скажу лишь: ночная ты намного старше дневной. Старше на несколько жизней, на несколько неудачных попыток.
Существует поверье, что плод защищен кожурой. Горькой, терпкой, несъедобной. Кожуру срывают и выбрасывают. Остается сладкая мякоть. Люди хвалят мякоть и забывают о кожуре. Но без кожуры плод сгнил бы еще завязью, изъеденный осами. Горечь хранила сладость. Жестокость хранила нежность. Первые, грубые покровы оберегали позднюю нежную спелость. Их содрали и выбросили, как выбрасывают змеиную кожу, сброшенную возле дома.
Ты отходишь от окна. Форточка остается приоткрытой. Холод тянется по полу. Ты возвращаешься к постели, ложишься рядом, спиной ко мне. Кожа твоя холодная от морозного воздуха. Я прижимаюсь к тебе, согреваю дыханием ложбинку между лопатками. Ты вздрагиваешь. Потом затихаешь, позволяешь себя обнимать.
Я веду губами вдоль позвоночника. Медленно. Нежно. Ощущаю вкус твоей кожи. Ты выгибаешься навстречу. Дыхание твое учащается. В тебе просыпается забытая хищница. Ты поворачиваешься ко мне. Глаза твои в темноте кажутся совершенно черными, без белков. Ты кладешь ногу мне на бедро.
В такие минуты я перестаю различать, где кончается поклонение и начинается страх. Ты прекрасна. Красота твоя не имеет ничего общего с дневной миловидностью. Это красота полярной ночи, ледяных полей, безжалостного светила, льющего холодные лучи. Перед ней хочется встать на колени. Хочется узнать твое настоящее имя. Хочется взывать из глубины, из-под толщи прожитых лет, из-под обломков неудавшихся попыток жизни.
Ты склоняешься надо мной. Волосы твои падают, закрывают мое лицо завесой. Я тону в их темноте. Я обнимаю тебя. Мои объятия становятся жадными. Сдержанность дневных манер преодолена. Мы возвращаемся в прежнее исступление. Мы кусаемся. Мы царапаемся. Мы бормочем бранные любовные слова. Кровать скрипит. Холод из форточки сталкивается с жаром наших тел. Пар поднимается над постелью.
В разгар близости ты вдруг замираешь. Ты приподнимаешься, прислушиваешься. Я замираю под тобой. Внизу, под полом, раздается глухой удар. Потом еще. Словно кто-то стучит снизу, из заваленных мусором перекрытий, из отмененных слоев дома. Стук размеренный, настойчивый. Ты смотришь мне в глаза.
Стук прекращается. Тишина становится плотной. Слышно, как ветер бросает колючий снег в стекло. Слышно, как капает вода из крана. Ты медленно опускаешься, ложишься на меня всем весом. Сердце твое колотится над моим сердцем. Два ритма сливаются. Ты целуешь меня в лоб, в веки, в виски. Нежность твоя становится почти материнской, почти жреческой. Ты укрываешь меня собой, как укрывают плащом.
После мы лежим обессиленные. Простыни сбиты. Одеяло сползло на пол. Холод ползет вверх по ногам. Ты не встаешь, чтобы закрыть форточку. Ты смотришь в потолок. По лицу твоему блуждает странная улыбка. Ты где-то далеко, в краях, куда мне нет доступа. Я хочу спросить, где ты блуждаешь. Я молчу. Слова разрушили бы хрупкое равновесие.
Я думаю о тех, кто жил до нас в этом доме. О женщинах, стоявших у этого окна до тебя. О мужчинах, лежавших на этом месте до меня. Их страсти прошли, их миры разрушены. Их следы замели, их стены снесли. Остался лишь глухой стук в перекрытиях. Осталась привычка вставать ночью и открывать форточку в мороз.
Ты поднимаешься. Я думал, ты закроешь форточку. Ты проходишь мимо окна. Подходишь к двери. Распахиваешь ее настежь. В коридоре темно. Оттуда тянет сквозняком, лестничной сыростью, зимней стужей подъезда. Холодный воздух проходит по комнате, шевелит занавеску. В комнате полный мрак. Только прямоугольник окна светится тусклым снежным светом.
Ты стоишь в дверном проеме, обнаженная, освещенная сзади слабым светом лестничной лампочки. Тень твоя ложится через всю комнату, достигает постели, касается моего лица. Ты не зовешь меня. Ты не делаешь знака. Ты стоишь, открытая сквознякам, открытая мраку лестницы, ведущей вниз, к нижним этажам, к подвалу, к фундаменту, построенному на обломках.
Я встаю. Подхожу к тебе. Не закрываю дверь. Встаю рядом, плечом к плечу. Мы смотрим в темный коридор. Оттуда идет холод. Где-то далеко хлопает форточка. Где-то капает вода.
Мы стоим так долго. Холодно. Мурашки покрывают кожу. Я чувствую, как дрожь проходит по твоему телу, передается моему. Мы не обнимаемся. Мы не говорим. Мы позволяем холодному воздуху ощупывать нас, забирать тепло наших тел.
Затем ты делаешь шаг вперед, в коридор. Переступаешь порог. Ты идешь вниз по лестнице, в темноту, босая, обнаженная. Ты удаляешься. Я остаюсь в дверном проеме. Холод держит меня за плечи. Свет лестничной лампочки мигает. Я не следую за тобой. Я не возвращаюсь в постель. Я держу дверь открытой.