Евро-стандарт за час

Решил я, значит, сделать косметический ремонт. Не капитальный, упаси бог. Косметический. То есть чтоб красиво было, но без фанатизма. Обои там. Потолок подбелить. Мелочи жизни, как говорится.

И вот открываю интернет. А там объявление. Крупными буквами. «ЕВРО-СТАНДАРТ ЗА ЧАС». И ниже меленько: «Опыт. Качество. Чай приносим свой».

Я, конечно, думаю: ну наконец-то. Прогресс дошёл. Раньше, как было — ждёшь бригаду три месяца, они приходят, смотрят на стену и говорят: «Тут думать надо». И думают. До зимы. А тут — за час. Евро-стандарт. Это ж, я извиняюсь, Европа. Там, говорят, мостовую за ночь перекладывают. А у меня всего лишь обои.

Звоню. Трубку берут мгновенно. Говорят: «Будем через двадцать минут. Чайник ставьте».

Я поставил.
Приезжают. Трое. В комбинезонах. На груди у старшего вышито: «Жан-Клод». По-русски. С ошибкой. «Жан-Клот». Но это, я думаю, неважно. Это творческое прочтение.

Заходят. Осматриваются. Старший, Жан-Клот, значит, проводит пальцем по стене. Облизывает палец. Говорит:
— Влажность. Семьдесят восемь процентов.

Я говорю: а может, восемьдесят?

— Не может, — говорит. — Мы меряли языком.

Садятся. Пьют чай. С сушками. Сушки, замечу, мои. Но чай их. В пакетиках. С бергамотом. Пьют долго. С чувством. Жан-Клот рассказывает, как он клеил обои в Монако. Или в Морозовске. Не расслышал. Потом второй, без имени, но с усами, говорит: «А в Монако чай другой». И все соглашаются.

Проходит сорок минут. Из часа.

Я, естественно, интересуюсь: а когда, собственно, процесс?

Жан-Клот ставит чашку. Вздыхает. Будто его только что вернули из космических далей обратно в эти самые рабочие штаны.

— Сейчас, — говорит. — Не суетитесь. Суета — враг адгезии.
И они начинают. Берут мои новые обои. Красивые. В цветочек. И клеят. Поверх старых. Прямо на старые. На те, которые ещё при Брежневе. Которые уже сами по себе являются историческим памятником.

Я говорю: позвольте, а старые-то? Снять бы?

Жан-Клот смотрит на меня. Как на ребёнка. Который спросил, зачем нужен потолок.

— Молодой человек, — говорит. — Слой — это сохранение тепла. Вы что, хотите, чтобы тепло уходило? В стену? К соседям? Пусть у них будет тепло. А у вас будет двойное тепло. Это, — говорит, — энергосберегающая технология. Евро-стандарт.

Я хотел сказать, что в квартире и так двадцать шесть градусов. Но промолчал. Потому что он уже мазал клеем. И как-то так мазал, что клей был больше на нём, чем на обоях. Но это, думаю, метод.

И вот они поклеили. За двенадцать минут. Оставшиеся. И уходят. А я смотрю. И вижу: обои пузырятся. Не то чтобы чуть-чуть. А так, основательно. Как будто под ними кто-то живёт. Маленький. И дышит.

Я кричу: эй! Пузыри!

Жан-Клот уже в дверях. Оборачивается. Устало. Как врач, которому в сотый раз показывают градусник.

— Это, — говорит, — пузыри воздуха. Они дышат. Стена дышит. Обои дышат. Вы дышите. Это, — говорит, — экологично. Это живая стена. Мёртвая стена — это когда ровно. А живая — пульсирует. Через годик осядут. Может, через полтора. Зависит от фазы луны.

И уходят.
А я стою. Смотрю на стену. Стена дышит. Пузыри надуваются и сдуваются. Размеренно. Как жабры.

И тут я поднимаю голову. А на потолке. Прямо по центру. Отпечаток. Ботинка. Сорок четвёртого. С протектором. Чётким. Красивым, надо сказать, протектором. «Ёлочка».

Я, естественно, бегу на лестницу. Они уже в лифте. Говорю: а это что? На потолке? Откуда ботинок?

Жан-Клот, не оборачиваясь:
— Для стиля.

Двери закрываются.
А я стою. В квартире. Где стена дышит. Где тепло в два слоя. Где на потолке — «ёлочка» сорок четвёртого размера. И чайник ещё тёплый. С бергамотом.

И я думаю: а может, и правда. Может, это и есть евро-стандарт. Может, у них там, в Монако, у всех на потолке ботинки. И стены дышат. И все довольны. А я просто не дорос. Не дозрел. Не въехал, так сказать, в концепцию.

И я сажусь. Пью их чай. И смотрю, как стена дышит.

Вдох. Выдох. Вдох.

Спокойно. Ровно.

Через годик осядут. Может, через полтора.

Зависит от фазы луны.