Трактат о Никодиме и табачном дыме

"Сон пьяного кабана". Часть первая и единственная
-------------------------------------------------

Никодим проснулся так резко, словно кто-то неожиданно дёрнул его за ухо. Голова гудела, как чугунный колокол, а думать о кофе казалось подвигом. Накануне он отмечал сорокалетие. Так отмечал, будто то был последний день Помпеи, а он – Везувий. К утру квартира напоминала поле после Куликовской битвы: в воздухе висел тяжёлый дух перегара и несбывшихся надежд, на столе кисли недоеденные салаты, доставленные из ближайшего гипермаркета, а сам юбиляр лежал на диване в позе морской звезды...

Суеверные соседи, заметив минувшим днём его приготовления к торжеству, шептались за спиной, что нельзя «сорокет» отмечать-то, примета, дескать, дурная – не дожить мужику до полтинника. Итак, мол, бобыль-переросток – сорок лет, а ума нет. Однако Никодиму на приметы было плевать: как человек науки, он считал, что после третьей рюмки законы физики работают факультативно, а всё остальное – сущая ерунда. Но потом, когда гости, покачиваясь, расползлись-разбрелись, а организм начал процесс тихого саморазрушения, Никодиму приснился сон. Тот, что позже, по меткому выражению одного из друзей, был «сном пьяного кабана».

Очнулся он на облаке. Буквально. Лежит на нём, пушистом, холодном и мокром, а сверху навис седобородый старец в белоснежной пижаме. На Льва Толстого после успешной химчистки чем-то похож. И взгляд такой добрый-предобрый, что аж берёт за душу. Старец вздохнул так, что аж рябь пошла по облаку, и молвил со стереоэффектом пространственным:

– Эх ты, Никодимушка! И когда наконец за ум-то возьмёшься?

– Да я... – начал было робко оправдываться возлежатель на облаке.

– Да ты, ты! Вот как был двоечником, так им и остаёшься. Совет мой прими и с ним живи.

– Совет? Какой ещё совет? – язык Никодима заплетался, пытаясь выговорить эти фразы.

– А ослушаешься если, не примешь совет мой, дважды двоечником станешь! – продолжал старец.

– Да скажи ты уже...

– А совет мой такой: хочешь долгую жизнь прожить, Никодим, не впускай в себя табачный дым!

– Насколько долгую? – разыгралось любопытство.

– Эх ты, горе! Для дважды двоечника у меня есть только две цифры, и обе они, сам понимаешь, двойки.  Двадцать два годка тебе отмеряю. Двадцать два...
И на том пропал старец, а Никодим проснулся в холодном поту. Весь.

– Ну и бред! – произнёс вслух, продирая глаза прокуренными пальцами. – Вот ведь... И чего только с бодуна не приснится! Эх, не надо было оливье с тортом мешать, не надо. Не дружат...

Рука машинально потянулась к лежащей на тумбочке заветной пачке сигарет, нащупала её, загребла картон пальцами и...

...Вспомнился старец на облачке...

...Смяв пачку, скомкав, с садистским наслаждением Никодим швырнул её в мусорное ведро, доверху заполненное пустыми бутылками и объедками с прошедшего пиршества. Не то чтобы поверил в пророчество «Льва Толстого» на облаке, нет. Решил доказать себе, в первую очередь, что не слабак, что за ум берётся. Оттого и хмель сразу же, что приятно, испарился, оставив после себя экзистенциальный ужас предстоящей уборки после разгрома хаты. Судорожно высчитал на пальцах: 40+22=62. До 62-х лет он точно доживёт. И обрадовался: ещё много...


«Две двойки». Часть вторая, она же эпилог
-----------------------------------------

Шли годы. Никодим женился, помучился с пелёнками-распашонками, детским садом, школой, разводом. Коронавирус на ногах перенёс, то и дело ворча при этом: «Не время помирать, старец не разрешил». И всё это время соблюдал «дурацкий зарок из сна», который стал его фирменной чертой. Всегда и везде спокойно он отказывался от сигарет, а когда кто-то начинал давить: «Да ладно, одну-то можно!», отвечал с ухмылкой: «Нельзя. Мне старец на облаке запретил. А старших надо уважать». Кто-то смеялся или крутил пальцем у виска, кто-то просто пожимал плечами или рассуждал про себя: «Странный он, как своё имя», а то и вовсе «У каждого психа своя программа».

Только одному человеку рассказал Никодим правду – Феоктисту, давнему школьному товарищу. Знал, что поймёт он, смеяться не будет.

– Дело твоё, поступай как знаешь, – с улыбкой ответил Феоктист, выслушав рассказ, – но если передумаешь, прикурить я тебе всегда дам, смеяться не буду.

На том и порешили.

Свой 62-й год рождения Никодим отметил так, что соседи собирались было вызвать не то экзорциста, не то наряд полимилиции. Как же, всё-таки это его последний год жизни по версии дедушки на облаке. Стоп, а ведь Никодим же и сам дедушка уже! Не ахти какой, но всё же дед Никодим. Вот и борода седая, точь-в-точь как и у того, что в том облачном сне над ним наклонялся, поучать по-стариковски пытался...

Год этот мигом прошёл, и снова наступил день рождения. 63-й. На этот раз уже без бурных возлияний, шумных компаний с пламенными речами и сомнительных дам неопределённого возраста с томными взглядами и возбуждающими деталями из-под одежды.

– Вот ты и прожил свои 62 года, – задумчиво произнёс Феоктист, глядя сквозь стекло окна, как ветер гнал по земле осеннюю листву.

– Да, вот я и прожил их, – ответил Никодим. – Почти. И знаешь, не жалею. Конечно, многое сделал бы иначе, не так, лучше. Но годы назад не вернёшь, а хотелось бы.

– Что значит почти? Сегодня же твой день рожденья...

– Формально рассуждая, я ещё не родился, – Никодим почесал всклокоченную бороду, взглянул на часы и подошёл к окну. – 63 года наступит через минут десять. Ровно в 20:00 я родился, мне так мать говорила когда-то.

– Это уже мелочи. В любом случае, ты уже пережил те 22 года, что во сне наобещали. И продолжаешь жить. Согласен?

– Пожалуй, да! – Никодим взглянул на висящий на стене календарь, где было отмечено 22-е число. Сегодняшнее.

– Ну что? Раз так, пошли покурим. Я же обещал тебе дать прикурить, обещания выполнять нужно. Держи-ка сигаретку и айда на балкон! Пора тебе вспомнить это приятное слово «перекур», – Феоктист смотрел так искусительно-искренне, словно хотел вернуть другу кусочек «нормальной жизни».

На балконе было зябко. Октябрьский ветер, завывая и посвистывая, продолжал гнать по земле листву в свете робкого фонаря, а Никодиму вдруг стало смешно от всей этой истории: и от старца на облаке, и от своих двадцати двух лет праведности, почти праведности, и от того, насколько всерьёз отнёсся он ко сну после сорокалетнего юбилея.

– Знаешь, – Никодим сунул за ухо данную ему Феоктистом сигарету, – по моим подсчётам, до конца срока ещё всё-таки пара минут.

– Да брось ты, не будь педантом. Уже можно. Да и одна сигарета ничего не решит.

Никодим помолчал, затем достал сигарету, посмотрел на неё. «Дважды двоечник», – вдруг эхом отозвалось в его голове. Ехидно так. Стало обидно. Поднёс сигарету ко рту, чиркнул зажигалкой, вдохнул в себя первый за двадцать два года дым. Горло обожгло.  Закашлялся. В глазах помутнело...

– Эх ты, Никодимушка! Уже седой, но всё такой же дурной! – Седобородый
старец в белоснежной пижаме смотрел на него таким добрым-предобрым взглядом, что аж брало за душу. И тут Никодим похолодел: это же тот самый «Лев Толстой после химчистки». – Вижу я, ничему тебя эти двадцать два года не научили. Ничему! Вот был ты дважды двоечником, так им же и остался...

– Так мой срок воздержания вышел уже... – попытался возразить Никодим, прислушиваясь к чуть слышному вою сирены кареты скорой помощи и эху голосов: «Разряд, ещё разряд, мы его теряем»...

– Нет, это мой срок вышел, а твой только начинается, – ответил ему старец.

– Наступила моя очередь родиться, а тебе ждать здесь своего двоечника. Прощай...
 
 
 
 
 
 
 
© 18.10.2026г. Арманд Декрё
Свидетельство о публикации: izba-2026-4483439