Хронический

Я, в общем, здоровый был человек. Ну, относительно. Кашель. Небольшой. Октябрь. Простыл, думаю. Три дня. Само пройдёт. Но жена сказала: «Иди. Платная клиника. Там быстро. Там без очереди. Там к тебе относятся».

И я пошёл. В клинику. Где относятся.

Вхожу. Мрамор. Аквариум. Рыбки. Девушка на ресепшене улыбается так, как будто я ей не деньги принёс, а рецепт вечной молодости. Говорит:

— Добро пожаловать, Геннадий Викторович! Мы вас ждали!

Я не записывался. Но меня ждали. Это уже настораживает. Но приятно.

— У меня, — говорю, — кашель. Три дня. Может, горло. Может, само.
Девушка смотрит на меня. С состраданием. Как на тяжелобольного, который ещё не знает, что он тяжелобольной.

— Мы вам подберём комплексный маршрут, — говорит. — Терапевт. Потом по ветвям.

По ветвям. Как будто я не человек с кашлем, а дерево. Которое надо обрезать. Со всех сторон.

Терапевт — мужчина в очках. Халат белый. Чище, чем моя совесть. Слушает. Кивает. Долго кивает. Так долго, что я начинаю думать: может, он музыку слышит внутри меня. Не хрипы. Музыку.

— Геннадий Викторович, — говорит. — Кашель — это верхушка. А нам нужен корень. Я вас направлю к пульмонологу. И к ЛОРу. И, пожалуй, к гастроэнтерологу.

— К гастроэнтерологу? У меня же горло.

— Геннадий Викторович. Горло — это куда. А нам важно откуда. А откуда — это желудок. Рефлюкс. Скрытый. Вы его не чувствуете. Но он есть.

Рефлюкс. Которого я не чувствую. Но он есть. Как налог. Не видишь. Но есть.

Выхожу от него. С тремя направлениями. И с ощущением, что я не кашляю. Я рассыпаюсь. По ветвям.

Пульмонолог — женщина. Строгая. Посадила меня в какую-то трубу. Дыши. Не дыши. Задержи. Вдохни глубже. Глубже не могу. Она смотрит на экран. Хмурится.

— Геннадий Викторович. У вас снижение объёма.

— Какого объёма?

— Жизненного.

Жизненного. Не лёгочного. Жизненного. Я пришёл с кашлем, а мне диагностировали снижение жизни.

— Это опасно?

— Это наблюдаемо. Приходите через две недели. Повторим. И ещё — КТ. Для полноты картины.

Для полноты. Картины. Как будто я не пациент, а натюрморт. Который надо дописать. Мазок за мазком. Диагноз за диагнозом.

ЛОР заглянул мне в уши, в нос, в горло. В три места. За один визит. Я думал, он скажет: «Горло красное. Полоскайте. До свидания». А он говорит:

— Геннадий Викторович. У вас асимметрия носовой перегородки.

— Она у меня с рождения.

— С рождения — это не значит норма. Это значит, что вы сорок три года жили с асимметрией и не обращались. А теперь обратились. И мы видим. А раз видим — лечим.

— А если бы не обратился?

— Тогда бы не знали. А незнание, Геннадий Викторович, — не отсутствие болезни. Это отсутствие диагностики.

И выписал мне спрей. И направление к ортодонту. Потому что перегородка, оказывается, влияет на прикус. А прикус — на осанку. А осанка — на желудок. Круг замкнулся. Я снова у гастроэнтеролога. Которого мне назначил терапевт. Который начал с кашля.

Гастроэнтеролог — молодой. С бородкой. Говорит быстро. Как будто у него не приём, а аукцион.
— ФГДС. Обязательно. И анализ на хеликобактер. И УЗИ брюшной. И биохимия расширенная. И, пожалуй, эластограмма.

— А что такое эластограмма?

— Геннадий Викторович. Это эластичность. Мы должны знать, насколько вы эластичны.

Я не знал. Что я эластичен. Или неэластичен. До сорока трёх лет мне это было не нужно. А теперь нужно. Потому что я зашёл. В клинику. Где относятся. И раз зашёл — будь эластичен.

Через месяц я выходил из клиники с папкой. Не с рецептом. С папкой. Там были заключения. Двенадцать штук. Двенадцать врачей нашли во мне двенадцать аспектов. У каждого аспекта был свой диагноз. У каждого диагноза — свой протокол наблюдения. У каждого протокола — своя дата. И своя цена.

Кашель, кстати, прошёл. На пятый день. Сам. Как я и думал. Но об этом я никому не сказал. Потому что к тому моменту у меня уже был рефлюкс, асимметрия, снижение жизненного объёма, неэластичность и ещё что-то с эндотелием. Что такое эндотелий, я не понял. Но мне сказали, что он дисфункционирует. И я поверил. Потому что за двенадцать тысяч рублей мне бы не сказали, что он функционирует.

Жена смотрит на папку. На меня. На папку. Говорит:

— Гена. Ты же просто кашлял.

— Кашлял, — говорю. — Но оказалось.

— Что оказалось?

— Всё, Маша. Всё оказалось.

И я пошёл. Через две недели. Повторно. К пульмонологу. Проверять жизненный объём. И к ЛОРу. Проверять симметрию. И к гастроэнтерологу. Проверять эластичность. И к новому врачу. Которого мне назначили по итогам. Эндокринолог. Потому что желудок, оказывается, связан с гормонами. А гормоны — с настроением. А настроение у меня сниженное. Потому что я узнал. Про себя. Всё.

Через полгода я был хронический. Не больной. Хронический. Это другое. Больной — это когда ты заболел. А хронический — это когда ты записан. В картотеку. В график. В систему. У меня были даты. Шесть врачей. Каждый квартал. Анализы. Каждые два месяца. КТ. Раз в год. МРТ. По показаниям. Показания были всегда. Потому что если ты наблюдаешься, то у тебя всегда что-то динамика. А динамика требует контроля. А контроль требует визита. А визит требует денег.

И я платил. Не потому что болел. А потому что знал. А раз знаешь — нельзя не ходить. А то вдруг эндотелий. Вдруг эластичность. Вдруг жизненный объём снова снизится. А ты не зафиксируешь. И будешь жить не зная. А не знать — это, как сказал ЛОР, не отсутствие болезни.

А потом у меня кончились деньги.
Не сразу. Постепенно. Сначала я перестал ходить к эндокринологу. Потом к пульмонологу. Потом к гастроэнтерологу. Потом к ЛОРу. Папка лежала в ящике. Даты прошли. Никто не позвонил. Никто не напомнил. Я думал, мне будут звонить. Беспокоиться. Относиться. А они не звонят. Потому что я не пациент больше. Я клиент. А клиент без денег — это не клиент. Это проход. В мраморном холле. Мимо аквариума. К другому. Который с деньгами. Который тоже кашляет. Три дня. И ждёт.

И вот я сижу. Без папки. Без дат. Без эндотелия. Кашля нет. Горло не болит. Жизненный объём — не знаю какой. Но дышится. Перегородка асимметричная. Но дышится. Эластичность — не проверял. Но нагибаюсь. Шнурки завязываю.

И я здоров. Не потому что вылечился. А потому что перестал платить. А перестал платить — перестал существовать. Для них. А раз не существуешь — не болеешь. Потому что болезнь, доложу я вам, — это не то, что у тебя внутри. Это то, что у тебя в карте. В медицинской. Которую ведут. Пока ты ведёшь. Деньги. В кассу.

Жена говорит:
— Гена. Может, сходишь. Проверишься. А то вдруг...

— Маша, — говорю. — Не вдруг. Не вдруг. Я здоров.

— А если рефлюкс?

— А пусть будет. Я его не чувствую. А раз не чувствую — нет. А раз нет — не лечим. А раз не лечим — не платим. А раз не платим — я выздоровел.

Она смотрит на меня. С сомнением. Как на человека, который запустил. А я не запустил. Я выключился. Из системы. Где меня ждали. И относились. И видели. За деньги.

А кашель, кстати, иногда возвращается. В октябре. Три дня. Само проходит.

Но я не иду.

Потому что пока не иду — я неизлечим. В хорошем смысле. Для них. Я им не нужен. А раз не нужен — здоров. А раз здоров — неизлечим. Потому что лечить нечего. А лечить нечего — не за что. А не за что — не приходят. А не приходят — живут.

Вот и вся медицина.

Пока есть деньги — ты болен. А кончились — и эндотелий в порядке.
Записано со слов Геннадия Викторовича. Бывшего хронического. Ныне — просто живого. Папку выбросил. Аквариум не посещает. Рыбкам не кланяется. Шнурки завязывает сам. Эластично.