Сказки о Небытнанге. сказка пятая

5. Сказка пятая

Несколько дней прошли в обустройстве Светочкиного и дедового быта.

Они решили, что спать будут в спальнях наверху, а вечера проводить в большой комнате внизу. Дед настраивал интернет, готовил Светочке рабочее место. На следующей неделе она должна была познакомиться со своей новой учительницей.

Потом наступил апрель, и Светочка отчего-то решила, что зима уже точно уйдёт.

Та и правда уходила, огрызаясь холодным снегодождём, всё так же редко выпуская солнце, но птицы теперь по утрам щебетали, как молодой и оптимистичный оркестр, а птицам Светочка всегда верила, птицы не дураки. Дед, приближая весну, каждый день скрёб дорожки во дворе, топил снег, и он становился рыхлым, ноздреватым, открывал замёрзшую за зиму пустую землю. Солнце прорвалось и помогало деду, и Светочка, облачаясь в наряд прабабушки, состоящий из старых папиных валенок, которые он носил, когда был ещё меньше Светочки, бабушкиной телогрейки, которая появилась неизвестно откуда и закрывала всю Светочку до пяток, а подвернутые дедом рукава всё время норовили отвернуться и болтаться вокруг Светочки, как два очень ленивых удава, на голову Светочка нахлобучивала в зависимости от настроения то Бабушкин же тёплый платок, то свою пушистую шапочку с ушами. Ходить в таком наряде было тяжело, а уж бегать совсем невозможно, но Светочке нравилось это превращение в неповоротливого пингвина, и она важно вышагивала по двору, почти не видя, куда она шагает из-за длинных пол телогрейки, иногда заваливаясь из-за этого на оставшиеся островки снега и вереща на всю деревню, пока дедушка не прибегал на её визг, не поднимал её за шкирку и не ставил на ноги.

Несмотря на появление солнца и ощущение скорого прихода весны, на звенящий от апрельской капели воздух, на приезды папы, который старался в эти дни заобнимать дочь до обморока, тоска по маме нарастала с каждым днём. Светочка заедала её солёными сушками, игрой в пингвина, разговорами с дедом, наблюдением за солнцем и птицами, которые вели себя как самые настоящие и очень шкодные дети, но всё было напрасно, и ближе к вечеру тоска начинала грызть девочку, ходя за ней по всем комнатам дома и подвывая ей в уши.

Светочка знала, что может ей помочь — Небытнанге, но дед отмахивался и говорил:

— Светлана, мне пока некогда, я ещё не дописал следующую сказку, наберись терпения.

Но Светочка не хотела ничем набираться и говорила деду:

— Но ты же всё равно знаешь, что там дальше, просто расскажи мне.

Дед ухмылялся и отвечал:

— Ты разве не поняла ещё, что такое Небытнанге?

Светочка мотала головой, мол, нет, не поняла. А потом кивала головой, мол, да, не поняла.

— Вот то-то и оно, курочка. И я не понял. И никто ещё не понял, потому что Небытнанге — это особенное место, которое невозможно понять и предугадать, можно только полюбить. Я и правда не знаю, что там будет дальше, но я постараюсь найти время и разузнать, малыш.

Светочка кивала и уходила в Небытнанге сама, разглядывая разноцветную черепицу на крышах домов и пружинящую брусчатку на проспектах, улицах и аллеях. Она очень хотела дойти до королевской площади и посмотреть на дворец, но каждый раз не успевала и засыпала.

Пришло 4 апреля, и Светочка, проснувшись, долго лежала в кроватке, не желая расставаться с чем-то очень хорошим, что снилось ей ночью, но упорно не вспоминалось. Она слушала, как дед тихо ходит по дому на первом этаже, немного приволакивая правую ногу. Эта тяжёлая походка появилась у него после того, как несколько месяцев назад его разбил инфаркт. Кто такой инфаркт и почему, как и главное зачем он разбил деда, Светочка не понимала, но всё это вызывало в ней глубокое раздражение и гнев. Никому не следовало обижать её деда, потому что он самый лучший человек на свете, и любой, кто так не думает, просто полный дурак.

За окном послышался шум подъезжающей машины, а потом заскрипели ворота, и Светочка поняла, что приехал папа, а может быть, даже и с бабушкой.

Она выскользнула из тёплого кокона одеяла и быстро-быстро натянула колготки, свитер и побежала вниз. В прихожей никого не было, и Светочка залезла в валенки и телогрейку, нахлобучила на голову, не глядя, шапку и выскочила на улицу прямо папе в руки.

Папа поймал её на лету, подкинул вверх, поймал, усадил поудобнее на руке и сказал:

— Светка, смотри, как красиво!

Светочка оглядела двор: всё-всё вокруг снова было в снегу, он был белым и очень пушистым и полностью облепил стволы и ветви деревьев, так что они тоже были белыми. Снег укрыл плотной дорожкой все дедовы старания, накрыл крышу дома огромной белоснежной шапкой.

— Да это ерунда какая-то, — рассердилась Светочка. — Почему он снова выпал?

Она схватилась за папины щёки и, глядя ему прямо в глаза, спрашивала бесконечно:

— Почему? Почему?

— Ну так бывает, Светка, — опешил папа и поставил девочку на ноги.

Светочка сморщилась и забежала на крыльцо, на котором хотя бы не было снега, и стала брезгливо стряхивать снежинки с валенок, тряся руками и ногами, как кошка, по нелепой случайности залезшая лапами в воду.

— Это несправедливо! — кричала Светочка. — Он уже почти ушёл! Зима уже ушла! Зачем она опять вернулась?

И вдруг, что-то решив для себя, девочка замерла и сказала:

— Она это делает специально, чтобы мы с мамой не увиделись! Вообще-вообще никогда не увиделись.

Света замолчала, а потом громко разрыдалась. К ней кинулся папа и стал утешать, говоря, что это всё глупости и никакая зима не помешает им увидеться с мамой, что это всего на несколько дней, а может быть, даже завтра снег уже растает. Бабушка взяла её на руки и занесла в дом, усадила на диван, и следующие полчаса Светочка то горестно рыдала, то переставала, начиная икать, то, снова расцарапывая свою рану, начинала подвывать, и вой превращался в рёв. Её тихо уговаривал папа, бабушка просила её успокоиться, дед ходил кругами, как испуганный пёс, хватаясь то за грудь, то за правую ногу и что-то шепча себе под нос, её уговаривала успокоиться даже её внутренняя рассудительная Светлана, но, как девочка ни старалась, новой волной накатывали слёзы, жгучая обида и тоска по маме.

Бабушка убежала на кухню и вернулась, неся в трясущихся от волнения руках ложку и какой-то бутылёк, накапала в ложку какой-то жидкости из бутылька и прикрикнула на Светочку:

— Ну-ка, быстро открывай рот!

Светочка от испуга рот открыла, и в него полилась сильно пахнущая какими-то травами и ужасно горькая вода. Бабушка, увидев, что она хочет выплюнуть гадость, ложку быстро вытащила и рот Светочке зажала.

— Мам, что это? — тихо спросил папа.

— Успокоительное. Травы, — строго ответила бабушка.

— А это не вредно? — спросил папа.

— Не вреднее истерики, — отрезала бабушка и ушла на кухню.

Удивлённая и раздосадованная горькой водой Светочка сидела и икала, а потом уплыла в сон, и во сне ей снилось, что она уже в своей кроватке и приходит дедушка, присаживается рядом на кресло, достаёт очки из кармана жилета, достаёт листы и начинает читать.

;

Сказка пятая, в которой Небытнанге просыпается в плохом настроении

Три года назад.

В то тёплое двамгустское утро Небытнанге проснулся не с той ноги.

А вероятнее всего, он и вовсе не ложился спать.

Всю ночь он ворочался с боку на бок, вздыхал, шуршал листвой в Синем лесу Надежды и городских парках, как будто деревья отправляли друг другу письма, а северно-южный ветер носил их туда-обратно, что-то громко ворчало где-то в глубине Скользкой скалы, отчего та ещё сильнее покрывалась росой и становилась ещё более неприступной, так что с неё соскальзывали даже ветра, вздумавшие поиграть в перекати-польский футбол.

А может быть, он всё же заснул под утро, и ему снилось что-то старое и забытое — такое, что обязательно нужно вспомнить, но никак не вспоминается, такое интересное, отчего даже солнце не захотело вставать вовремя, а хотело досмотреть его сон, но слишком светило лучами и разбудило город, и сон растаял недосмотренный, и это ещё больше расстроило не выспавшийся и потерявший чудесный сон город.

Как бы то ни было, а утро вышло отвратительное.

Сначала город никак не мог выбрать погоду. В шесть часов она была промозглой и туманной, затянув провинившееся солнце тучами, так что улицы Небытнанге сделались похожими на мокрое серое одеяло. В семь — выглянуло солнце, злое оттого, что его пленили, и слишком яркое, и принялось печь так, что тучи и туман сбежали, мгновенно превратившись в короткий, мелкий дождь.

В восемь ударил мороз, и лужи покрылись тонким, звенящим ледком.

В девять пошёл снег.

В десять — снова дождь.

В одиннадцать всё это смешалось в какую-то серую кашу, и два старика на лавочках смотрели на эти погодные кульбиты и вздыхали:

— Ну, началось.

— Да, давненько такого не случалось.

— А помнишь, сто лет назад?

— Да! Да! Вот это было забавно.

И они захохотали, а Небытнанге ещё больше рассердился.

Черепица на крышах домов трещала, как ванильные сухари.

Она то сжималась от холода, то расширялась от тепла, то шипела от дождя, то звенела от града, и в конце концов стала так громко возмущаться и пищать, что жители стали затыкать уши.

Дом на Сиреневой улице, тот самый, где жила семья Грогль, скрипел всеми своими половицами и явно порывался встать и куда-то сбежать, но у него никак не получалось.

Паскалю Гроглю в ту пору было пять лет.

Он проснулся от того, что его кровать подпрыгнула. Нет, не так: его кровать подпрыгнула, потом приземлилась, потом подпрыгнула снова и потом ещё раз, и только после этого обиженно замерла.

Паскаль сел, протёр глаза и посмотрел в окно.

За окном творилось что-то невообразимое.

Брусчатка на улице поднималась и опускалась, как будто под ней дышало что-то большое. По этой подпрыгивающей мостовой скакал Хок — тот самый старый ворон, которого Паскаль тогда ещё не знал по имени, но уже не раз видел на чердачном подоконнике. Ворон подпрыгивал на своих тёртых цевках, размахивал крыльями, как веером, клекотал что-то возмущённое и явно пытался добраться до ратуши быстрее, чем улица под ним успокоится.

Паскаль выскочил из кровати, натянул тапки и побежал по коридору — мимо прихожей со звёздочками на потолке, мимо лестницы, на второй этаж, где жили девочки.

— Эмла! Элма! — закричал он, барабаня в дверь. — Просыпайтесь! Город скачет!

Дверь открылась, и на пороге появилась Эмла — сонная, с растрёпанными волосами, в ночной рубашке.

— Ты чего орёшь? — пробормотала она. — Ещё рано.

— Город скачет, — повторил Паскаль.

— Не выдумывай, — ответила из-за её плеча Элма и перевернулась на другой бок.

Но город действительно скакал.

Цветочные фонтаны на ратушной площади — те самые, что обычно били высоко и красиво, рассыпая цветочные брызги, — в то утро вели себя безобразно. Они брызгались. По-настоящему, целенаправленно брызгались в людей. Стоило кому-то пройти мимо, как ближайший фонтан набирал воздуха и — плюх! — окатывал беднягу холодной водой с головы до ног. Потом делал вид, что он тут ни при чём.

Дворник, господин Тобиас, попытался пригрозить ему метлой. Фонтан окатил и дворника. Такого господин Тобиас стерпеть не мог и полез в распределительный шкаф, чтобы отключить подсветку фонтанов и закрутить водный кран. Он дёрнул на себя дверь, но она не открылась, он дёрнул ещё раз сильнее, но дверь осталась стоять на своём, а ближайший фонтан тем временем беспрерывно сыпал на блестящую лысину господина Тобиаса разноцветные маргаритки, ромашки и незабудки, пока не засыпал его полностью, укрыв даже его фирменные лаковые остроносые туфли.

В это время мимо проходила Герта Грогль и, увидев неподвижную цветочную кучу, удивилась, а когда куча замахала руками и заверещала голосом господина Тобиаса, удивилась ещё больше, да так, что её левая бровь поднялась высоко. Все, кто хорошо знаком с Гертой, знают, что дама она не склонная к лишним удивлениям, потому что 300 лет жизни в волшебном городе могут излечить от всяческого рода удивлений раз и навсегда. Тем не менее Герта собралась и подошла к цветочной куче поближе, и, разглядев бултыхающегося в цветах дворника, помогла ему выбраться и отряхнула как могла.

— Это возмутительно! — кричал господин Тобиас.

— Совершенно точно, — флегматично поддерживала его Герта.

— Я буду жаловаться! — трепетал от гнева господин Тобиас.

— Непременно пожалуйтесь, — ровным голосом поддакивала ему Герта. — А кому, кстати?

Господин Тобиас ненадолго задумался.

— Кому? Кому же? А королю! — воскликнул он и стал быстро удаляться в сторону своей сторожки, рассыпая на своём пути всевозможные цветы, цветочки и соцветия.

— Куда же вы, господин Тобиас? — закричала Герта ему вслед.

— За фраааааааа… — начал господин Тобиас, подлетая вверх на расшалившейся брусчатке, потом глухо и громко закончил, свалившись вниз: — …ком.

— А, ну за фраком так за фраком, — сказала Герта и отправилась в дом сына.

А из всех окон, из всех мастерских, из всех лавок на Сиреневой и других улицах города неслась музыка. Только не та, что обычно. Инструменты словно сговорились играть каждый своё. Скрипки скрипели что-то жалостное, флейты свистели что-то легкомысленное, барабаны отбивали походный марш, а где-то на другом конце города огромный контрабас гудел так низко и уныло, что от него у прохожих начинали зудеть зубы.

В булочной господина Хала хлеб не поднимался. Тесто в кадке сидело нахохлившись и отказывалось превращаться в булки. Господин Хал нежно шептал ему всякие приятные вещи, пританцовывал и припевал, но тесто только шипело на него и лопалось пузыриками.

Сдавшись, господин Хал закрыл лавку и вывесил на дверь объявление:

«Приходите завтра».

К часу на ратушной площади собрались почти все жители города. Не пришли только те, кто ещё не умел ходить, так как был совсем мал, и те, кто сейчас был в море и занимался рыбной ловлей.

Пришла и королевская семья.

Король Эмиль в новом красивом костюме, но без короны, привычно хмурил брови. Он взошёл на крыльцо ратуши и оглядел собравшихся. Король был крайне недоволен. Двамгуст был его любимым Месяцем, и он планировал провести его очень весело, но степенно, безо всяких этих выкрутасов. Когда-то именно король придумал тринадцатый месяц в году и уговорил на это город, мотивируя тем, что четыре летних месяца куда лучше, чем три, и теперь, когда город вёл себя так неприлично в самый любимый королевский месяц, король почувствовал себя чрезвычайно обиженным.

Рядом с королём стояла королева Марила, кутаясь в тёплую шаль, потому что через минуту после снега снова ударил мороз. А чуть позади, на верхней ступеньке, стояла принцесса Олела.

Олеле в ту пору было тринадцать лет.

Она была высокой, тонкой, с двумя длинными косами пшеничного цвета и очень серьёзным, чуть нахмуренным лицом. Принцесса явно была чем-то обеспокоена и видела то, чего другие ещё не заметили.

— Папа, ваше величество, король Эмиль, — сказала Олела, дёрнув отца за рукав. — Посмотри на небо.

Король посмотрел.

Над ратушной площадью висело небо. Самое обычное, на первый взгляд. Но если присмотреться повнимательней, то становилось заметно, что оно слегка морщится. Как морщится человек, которому что-то не нравится, но он пока молчит.

— Он сердится, — сказала Олела.

— Кто? — не понял король.

— Небытнанге, — сказала принцесса.

Король посмотрел на дочь. Потом на небо. Потом на фонтан, который в этот момент окатил водой капрала Додо, и капрал, мокрый с головы до ног, всё равно улыбался во все свои зубы, потому что не умел иначе.

— И чем же, скажи мне, пожалуйста, мы могли его рассердить? — возмутился король и тут же получил водную стрелу из фонтана прямо на свой новенький костюм.

— И что же нам делать? — спросил король, отряхнувшись.

— Спросить у него, — сказала Олела. — Ты же умеешь с ним говорить, ну, когда тебе нужно, — поддела короля дочь.

— А знаешь что, дорогая дочь, вот что я придумал: а давайте все поговорим с нашим городом!

На площади повисла тишина.

А потом заговорили все сразу.

Господин Хал сказал, что надо испечь для Небытнанге большой пирог с корицей — он слышал, что все города любят пироги с корицей. Господин Тобиас, дворник, сказал, что надо просто подождать: если город злится, значит, у него есть на то причины, и нечего лезть к нему с советами. Капрал Додо, всё ещё мокрый, сказал, что надо опросить всех жителей и составить список жалоб. Кто-то предложил устроить большой праздник. Кто-то предложил устроить большой субботник. Кто-то сказал, что во всём виноваты новые жители, которые появились в Небытнанге за последний год, потому что раньше такого не бывало. На него тут же зашикали.

В это время где-то в толпе Паскаль Грогль тянул свою маму Джессику за руку и спрашивал:

— А почему Небытнанге сердится? Я его не обижал.

— Никто его не обижал, солнышко, — отвечала Джессика. — Просто у города, наверное, болит что-то. А когда что-то болит, все могут рассердиться.

— Тогда надо его пожалеть, — решил Паскаль.

И тут случилось то, чего никто не ожидал.

Паскаль Грогль, известный на весь город шутник и безобразник, мальчик с растрёпанными кудрями и круглыми вишнёвыми глазами, которые всё время высматривали, где бы ещё можно пошалить и пошутить, выбрался из толпы и подошёл к ближайшему фонтану, тому самому, что окатил дворника, и… крепко обнял его. Прижался щекой к холодному камню и сказал:

— Не сердись, пожалуйста.

Фонтан замер. И всё замерло.

Перестала трещать черепица. Музыка из окон стала тише, а потом вообще затихла, только одна невнимательная скрипка взвизгнула ещё пару раз напоследок. Брусчатка перестала подпрыгивать.

Ветер приостановился, будто прислушался.

А потом Небытнанге вздохнул.

Где-то глубоко-глубоко, под землёй, что-то тяжело ухнуло, отчего все на площади покачнулись. Небо разгладилось. Из-за туч выглянуло солнце — тёплое, ласковое, совсем не такое, как утром. Черепица на крышах разложилась в строгом порядке. Фонтаны опустили струи и виновато зажурчали.

Музыка из окон сложилась в одну общую мелодию — спокойную, чуть грустную, но добрую.

И тогда все поняли: город не злился. Город грустил.

Грустил, потому что кто-то дорогой впервые за долгое время ему приснился, а он не успел спросить что-то очень важное, что сам город, как ни пытается, вспомнить не может, потому что не знает, как сказать об этом тем, кто в нём живёт.

— Он скучает, — тихо сказала Олела, и по её щекам покатились слёзы.

Король Эмиль обнял дочь одной рукой, а второй прижал королеву Марилу к груди. Капрал Додо перестал улыбаться — впервые, наверное, за всю свою жизнь. Господин Хал вытер глаза фартуком. Господин Тобиас молча вытирал свои очки о полы своего выходного фрака.

А маленький Паскаль Грогль всё ещё стоял у фонтана и обнимал его, и город, наверное, впервые за много лет почувствовал, что его кто-то любит просто так.

К вечеру погода окончательно успокоилась. Установилась та самая чудесная пора, когда лето уже почти закончилось, а осень ещё не началась, — тихая, золотая, с тёплым солнцем и лёгким ветром. Хок, усевшись на шпиль ратуши, долго смотрел куда-то вдаль — туда, где за лесом и горами, за морем и небом были другие миры, и разговаривал с кем-то, кого кроме Хока никто не видел, но кто тоже сидел на крыше ратуши и, балуясь, сбрасывал маленькие камешки на шляпы прохожих. Те поднимали лица и видели только Хока и грозили ему пальцем, а Хок возмущённо шипел и каркал на своего невидимого собеседника.

Ближе к ночи, когда город уже засыпал, во всём городе на несколько секунд зажглись все фонари сразу — сами по себе, без всякой причины. Жители вышли из домов, посмотрели на это чудо и улыбнулись.

И Небытнанге — впервые за целый день — улыбнулся в ответ.