Вокруг Кайласа

Вокруг Кайласа

Кайлас – не гора. Так мне сказали ещё до того, как я увидел её. Это ось мира, вкрученная в небо, и вокруг неё вращаются не только облака, но и души. Священное место для многих религий: буддистов, индуистов, джайнов. Буддисты верят, что просветления можно достичь разными путями. Один из них – обойти Кайлас сто восемь раз. Сто восемь кругов – сто восемь ступеней к освобождению. Один обход называется кора. Эта история про одну кору. И про то, что осталось после неё.

Глава первая. Лхаса

Самолёт приземлился, и мне показалось, что воздух здесь не такой, как на равнине. Он был редок и сух, и дышалось от него нелегко. Бурые горы и синее небо в иллюминаторе и ни единого облака. Стюардесса улыбнулась и сказала: «Добро пожаловать в Тибет». Я кивнул и подумал: не надо торопиться. Здесь торопиться нельзя.

В аэропорту меня встретил тибетец по имени Таши. Он был в тёмной куртке, с телефоном в руке, и смотрел на меня так, будто прикидывал, сколько я протяну на этой высоте. Потом сказал:

– Сегодня ничего не делаем. Не моемся. Пьём сладкий чай. Ходим медленно. Завтра посмотрим, как ты.

Я кивнул. Я читал об этом. Горная болезнь не спрашивает, сколько тебе лет и сколько ты тренировался. Она приходит или не приходит.

Таши повёз меня в отель. Лхаса не похожа на другие города, которые я видел. Она не старается казаться современной. Новые кварталы есть, но они какие-то неглавные. Главное – здесь. Улицы, по которым идут люди с чётками. Запах масла. Дым. Флаги на крышах.

В отеле мне дали ключ и сказали: «Отдыхайте. Ужин в семь». Я поднялся в номер, лёг на кровать и посмотрел в потолок. Голова была тяжёлая, но не болела. Просто тяжело. Я закрыл глаза на минуту – и открыл через два часа. За окном уже вечер. Я проспал ужин, но не почувствовал голода. Чувствовал только, что тело здесь живёт по другим правилам.

На следующий день Таши повёл меня на Баркхор – улицу, которая идёт по часовой стрелке вокруг храма Джокханг. Он сказал:

– Иди со всеми. Здесь так принято.

Я встроился в поток. Вокруг были тибетцы в тёмных одеждах, старики с палками, женщины с детьми, монахи в красном. Все шли в одном направлении. Кто-то перебирал чётки, кто-то шептал мантру, кто-то просто молчал. Я шёл и чувствовал, что моё расписание здесь ничего не значит. Здесь не опаздывают. Здесь просто идут.

Потом мы поднялись на холм Чакпори, откуда открывается вид на Поталу. Я видел её на фотографиях сотни раз. Но фотография не передаёт, как она висит над городом. Бело-красная, огромная, как скала, которая решила стать дворцом. Ветер был холодный, но не злой. Я стоял и смотрел. И почему-то мне стало спокойно.

Вечером мы пили солёный чай в маленькой чайной. Таши рассказывал про Кайлас. Говорил, что кора – это не поход. Это обход, который делают не для того, чтобы что-то доказать, а для того, чтобы что-то отпустить. Я не был уверен, что всё понимаю. Но не спорил. Я просто слушал и кивал.

Ночью я проснулся от того, что за окном лаяли собаки. Было три часа. Я лежал и смотрел в потолок. Голова уже не была тяжёлой. Тело привыкло. Я думал о завтрашнем дне. Завтра мы едем в Дарчен. Завтра начинается то, ради чего я сюда прилетел. Я закрыл глаза и представил тропу. Широкую, каменистую, с пылью, которая оседает на зубах. Я не знал, откуда у меня это ощущение. Но оно было. И оно почему-то казалось мне знакомым.
 

Глава вторая. Дарчен

Утром мы выехали из Лхасы. Таши был за рулём, я – на заднем сиденье, рюкзак рядом. Дорога шла на запад, и чем дальше мы отъезжали от города, тем меньше вокруг становилось всего. Сначала исчезли многоэтажки, потом – заправки, потом – люди. Остались горы. Бурые, голые, без единого дерева. Небо над ними было такое синее, что глазам становилось больно. Я пытался фотографировать, но через час перестал. Фотография не передаёт масштаб. Она делает горы маленькими. А они не маленькие.

Мы ехали долго. Останавливались на перевалах, где ветер сбивал с ног. Таши говорил:

– Не беги. Дыши.

Я выходил из машины, делал несколько шагов и понимал, что воздух здесь другой. Он не просто разряжённый – он как будто гуще. Каждый вдох приходилось делать осознанно. Я стоял на краю дороги, смотрел на долину внизу и чувствовал, что моё тело здесь работает иначе. Не хуже. Просто иначе.

К вечеру мы приехали в Дарчен. Это маленький посёлок, последний перед корой. Отели здесь простые, но есть всё, что нужно: электричество, отопление, одеяла. Таши сказал:

– Здесь заканчивается комфорт. Дальше – только тропа.

Я кивнул. Я знал это. Но одно дело – знать, а другое – стоять в номере с видом на горы и понимать, что завтра ты пойдёшь туда.

Вечером мы ужинали в маленькой столовой. Вокруг были такие же, как я. Туристы, паломники, несколько тибетцев. Кто-то ел молча, кто-то разговаривал вполголоса. За соседним столом сидел человек в тёмной куртке. Он не ел. Просто сидел и смотрел в окно. Таши заметил мой взгляд и сказал:

– Это Тензин. Он ходит с группами. Не гид. Просто ходит.

Я не спросил, что это значит. Здесь не принято задавать лишние вопросы.

Утром мы вышли затемно. Таши сказал:

– Сегодня первый день. Не торопись. Слушай тело.

Я надел рюкзак, прицепил на пояс шагомер – скорее из любопытства, чем из необходимости, – и мы пошли.

Тропа начинается у Ямдвара – арки с флагами, которая считается «Вратами смерти». Таши сказал:

– За ней начинается другой мир.

Я прошёл под аркой и почувствовал, как что-то меняется. Не в голове – в теле. Как будто я переступил порог, который нельзя переступить обратно. Флаги шумели на ветру. Кто-то рядом со мной плакал. Я не обернулся.

Первый день – это не про героизм. Это про ритм. Тропа широкая, каменистая, с пылью, которая оседает на зубах. Я шёл медленно. Каждый шаг стоил вдвое больше, чем на равнине. Я смотрел под ноги, потом на Кайлас. Он то появлялся, то исчезал за складками долины. Когда он появлялся, я останавливался. Не потому, что устал. Потому что не мог идти и смотреть одновременно.


Вокруг были тибетцы. Они шли молча, перебирая чётки. Некоторые – с простираниями, падая и поднимаясь через каждые три шага. Я смотрел на них и думал: зачем?

На тех, кто простирался, были надеты кожаные фартуки – тёмные, потёртые, с ремнями на плечах. На голенях и предплечьях – щитки, похожие на хоккейные, только самодельные, из толстой кожи и войлока. Ладони были обмотаны тряпками. Таши сказал:

– Иначе сотрут до костей. К третьему дню кожа сходит. Они не чувствуют, потому что не думают об этом. Но тело – чувствует.

Я спросил, сколько они так идут. Таши пожал плечами:

– Двадцать дней. Может, тридцать. Зависит от скорости. Кто-то идёт быстрее, кто-то медленнее. Но все доходят. Или не доходят.

Мы обогнали женщину, которая сидела на камне у края тропы. Она была бледная, губы синие. Рядом стоял мужчина с термосом и наливал в крышку густой суп – пар шёл такой, что я почувствовал запах баранины и жира. Женщина выпила. Через минуту поднялась. Пошла дальше. Мужчина пошёл рядом, не держал её, просто шёл. Иногда говорил что-то тихо. Она кивала.

Таши сказал:

– Если человеку плохо от высоты, ему дают суп. Или чай с маслом. Отогревают. Иногда помогает. Если не помогает – несут вниз. Если не могут нести – оставляют. С людьми. С чаем. С молитвой.

Я спросил:

– А если никто не останется?

Он посмотрел на меня:

– Тогда он идёт один. Но он не один. Гора с ним.

Вечером в монастыре я узнал про весну. Таши сказал это как обычное дело:

– Когда снег сходит, находят тела. Каждый год. Кто-то замёрз, кто-то не проснулся. Сердце не выдержало. Или высота. Или просто время вышло.

Я спросил: «И что с ними делают?»

– Ничего. Оставляют. Или несут вниз, если могут. Но чаще оставляют. Здесь это не страшно. Они умерли на тропе. С мантрой. Буддисты говорят: если умер во время коры – следующая жизнь будет лучше. Даже если не дошёл. Даже если только начал.

Я подумал: для меня это ужас. Для них – удача. Я не стал спорить.


Глава третья. Перевал

Я проснулся от холода. Не от будильника, не от шума – от того, что воздух в монастыре стал другим. Ночью он был просто разряжённым, а к утру стал ледяным. Я открыл глаза и увидел, что Тензин уже на ногах. Он стоял у окна и смотрел на небо. Я подошёл, встал рядом. На востоке была серо-розовая полоса. Тензин сказал, не поворачивая головы:

– Сегодня будет ветер. Сильный. Держись за камни, когда пойдёшь наверх.

Я кивнул. Я не спросил, откуда он знает.

Вышли затемно, около пяти. Некоторые группы уже ушли – их фонарики мигали в темноте, как светлячки. Таши шёл впереди, Тензин – где-то сбоку, не рядом, но и не далеко. Я шёл в середине. Рюкзак казался тяжелее, чем вчера. Или это был не рюкзак. Это была высота.

Подъём начался сразу. Тропа сужалась, шла в гору, камни были скользкие от ночной влаги. Я дышал глубоко, но воздуха всё равно не хватало. Каждые десять шагов я останавливался. Не потому, что устал. Потому что тело требовало паузы. Я смотрел на часы. Прошло сорок минут, а мы поднялись меньше чем на двести метров. Я думал: так не бывает. Потом вспомнил, что здесь всё бывает не так, как на равнине.

На одном из привалов Тензин подошёл ко мне. Он посмотрел на мой шагомер:

– Не считай шаги. Здесь это не работает.

– Почему?

Он пожал плечами:

– Гора не считает. Ты считаешь. Это разные вещи.

Я не понял, но не стал спорить.

Ветер пришёл, как он и сказал. Сначала слабый, потом сильнее. Он бил в лицо, сносил с тропы, заставлял наклоняться вперёд. Я натянул капюшон, но ветер всё равно находил щели. Пальцы немели. Я думал: хорошо, что шапка на месте. И тут же вспомнил слова Тензина: не снимай шапку, даже если жарко. Я не снимал.

Перевал виден издалека. Дромла-Ла. Пять тысяч шестьсот тридцать метров. Флаги наверху казались крошечными. Я шёл и думал только о том, чтобы дойти. Не о смысле, не о духовности, не о том, зачем я здесь. Просто дойти. Шаг. Ещё шаг. Ещё.

Наверху я остановился. Ветер здесь был такой, что трудно было стоять. Люди вешали флаги, кто-то плакал, кто-то молчал. Я смотрел вниз, на долину, и чувствовал, что ног нет. Не в смысле «устали». В смысле «их нет». Я стоял, но не чувствовал, на чём стою. И меня не было. И тропы не было. Был только ветер и белое небо. Это длилось минуту, может, две. Потом вернулся холод, вернулось тело, вернулось всё. Я сделал шаг вниз – и спуск начался.

Спуск хуже, чем подъём. Камни скользкие, тропа крутая, колени гудят. Я шёл медленно, держался за камни, иногда садился на землю, чтобы передохнуть. Тензин шёл рядом. Он не помогал, не подавал руку. Просто шёл. Иногда говорил:

– Здесь налево. Тут камни шатаются.

К вечеру мы дошли до второго ночлега. Я сел на койку и снял шагомер. На экране были цифры. Я смотрел на них и не понимал. Утром было восемнадцать тысяч триста сорок семь. Сейчас – двадцать шесть тысяч сто двенадцать. Восемь тысяч шагов за день. Я знал, что мы прошли больше. Намного больше. Я посмотрел на шагомер ещё раз. Потом на Таши. Он пожал плечами:

– Высота. У всех по-разному.

Тензин сидел в углу и пил чай. Я не спрашивал его ни о чём. Но он поднял глаза и сказал:

– Ты был там, где шаги не считаются. Это не ошибка. Это подарок.

Я лёг спать и подумал: какой подарок? Я просто шёл. Но перед тем как заснуть, я вспомнил, как стоял на перевале и не чувствовал ног. И понял, что он прав. Я был там, где меня не было. И это было странно. И это было не страшно.


Глава четвёртая. Возвращение

Утро третьего дня началось без спешки. Таши сказал:

– Сегодня некуда торопиться. Тропа сама выведет.

Я вышел из монастыря, и первое, что почувствовал, – тепло. Ветер стих. Солнце поднялось над долиной и грело лицо. После вчерашнего перевала это казалось почти неприличным. Я сел на камень, выпил чаю из термоса и посмотрел на Кайлас. Он стоял там, где стоял. Не двигался. Не менялся. Просто был.

Тропа шла вниз, вдоль реки. Камни уже не были такими скользкими, дышать было легче. Я шёл и ловил себя на мысли, что не хочу, чтобы это заканчивалось. Не потому, что мне нравилось страдать. Потому что здесь, на тропе, всё было просто. Не было новостей, не было телефона, не было расписания. Был только шаг, вдох, выдох. И Кайлас слева.

Тензин шёл рядом. Молчал. Потом сказал, не поворачивая головы:

– Ты вчера видел стену. Южную. Ты её узнал.

Я остановился. Я не рассказывал ему про сон. Я вообще никому не рассказывал. Я спросил:

– Откуда ты знаешь?

Он пожал плечами:

– Ты остановился. Посмотрел. Я видел, как ты смотрел.

– Я видел её во сне. Кайлас. До того, как сюда приехал. Я хотел проверить свой сон.

Тензин кивнул:

– Значит, гора тебя знала раньше, чем ты её.

И пошёл дальше. Я стоял ещё секунду, потом догнал его.

К обеду мы дошли до развилки. Направо – тропа к Дарчену. Налево – узкая тропа, которая уходила вверх, к южной стене. Тензин остановился. Посмотрел на меня. Сказал:

– Там вход. Но тебе туда не надо.

– Вход куда?

– В Шамбалу. Ты думаешь, это место. Это не место. Это дверь. Она открывается, когда гора тебя пускает. Тебя пока не пускает. Ты ещё считаешь шаги.

Я посмотрел на тропу. Она была узкая, каменистая, уходила вверх и исчезала за скалой. Я сказал:

– А если я пойду?

Тензин покачал головой:

– Тогда ты не вернёшься тем, кто вышел. Или не вернёшься вообще.

Я не пошёл проверять. Не поверил. Или поверил и испугался.

К вечеру показался Дарчен. Маленький, серый, с крышами, которые казались игрушечными после гор. Я шёл и чувствовал, что ноги гудят, но голова ясная. Такой ясной она не была давно. Я подумал: вот и всё. Я прошёл. И тут же понял, что не «прошёл». Просто был. Это разные вещи.

В Дарчене мы зашли в знакомую столовую. Я заказал чай и суп. Тензин сел напротив. Я спросил:

– А правда, что был человек, который прошёл кору за один день?

– Был. Не бежал. Просто шёл. Гора его несла. Он вышел утром, вернулся к вечеру. Он сказал: «Я не шёл. Меня несли».

– Это правда?

Он посмотрел на меня внимательно:

– Ты вчера стоял на перевале и не чувствовал ног. Ты думаешь, это было в первый раз?

Я молчал. Он был прав. Я не знал, что ответить.

Вечером я снял шагомер. Посмотрел на цифры. За третий день – двадцать одна тысяча пятьсот сорок шагов. Больше, чем вчера. Хотя шли мы меньше и легче. Я показал Таши. Он засмеялся:

– Гора вернула то, что не посчитала.

Я посмотрел на шагомер ещё раз. Потом на Тензина. Он кивнул:

– Теперь у тебя долг. Придёшь в следующий раз – отдашь.

– Я не уверен, что вернусь.

– Вернёшься. Гора тебя запомнила.

Ночью я долго не мог заснуть. Лежал и смотрел в потолок. В голове была тропа, ветер, стена, которую я узнал. Слова Тензина. Цифры на шагомере.

Проснулся я в Лхасе. В том же отеле, в том же номере. За окном лаяли собаки. Три часа ночи. Я лежал и смотрел в потолок. Потом сел. Шагомер был на поясе – я так и спал в одежде, с ним. Я нажал кнопку. Экран загорелся. Пятьдесят две тысячи триста сорок семь шагов.

Позвонил Таши. Голос ровный:

– Кайлас закрыт. Снег. Дороги замело. До весны.

– Как закрыт? Я же только что оттуда.

Он помолчал. Потом сказал:

– Ты в Лхасе. Ты никуда не выезжал. Мы должны были выехать сегодня.

Я посмотрел на шагомер. Пятьдесят две тысячи триста сорок семь шагов. Три дня. Ровно столько, сколько занимает кора.