Критика Канта

Кант написал «Критику чистого разума», исходя из простого вопроса: что мы можем знать, а что — нет. Он принял запутанное наследство: рационалисты самоуверенно заявляли, что разум способен познать Бога и душу, а эмпирик Юм разложил причинность на привычку и ассоциацию. Кант хотел провести границу, чтобы наука стояла прочно, а метафизика перестала претендовать на невозможное. Его главный ход таков: знание начинается с опыта, но не всё в нём из опыта. Синтетические суждения априори возможны потому, что сама структура познания — формы чувственности (пространство и время), категории рассудка — работает ещё до того, как в неё попадает материал опыта. Иными словами, мы познаём не «вещь в себе», а явление, уже обработанное нашим познавательным устройством. Вывод резкий: традиционная метафизика, доказывавшая бытие Бога и бессмертие души, разрушена, потому что эти вещи вообще не входят в возможный опыт.

Но у кантовской критики есть одно очень тихое место: он говорит, где кончается знание, и молчит о том, что за границей. Вещь в себе непознаваема — и теоретический разум полностью разоружён. Позже, в «Критике практического разума», Кант попытается вернуть Бога и свободу через моральный закон, но это уже другая книга. В самой же «Критике чистого разума» человек стоит перед строго очерченной познавательной схемой: можешь знать явление — не можешь знать сущность; можешь заниматься наукой — не можешь заниматься теологией. Кант, вероятно, считал это освобождением, пробуждением от догматического сна. Но с другой стороны, это и полная закрытость: разум заперт в комнате, которую сам построил, а ключ выброшен за дверь.

Вопрос в том, достаточно ли человеку «знать границу». Кант потратил семьсот страниц на доказательство того, что вещь в себе непознаваема, а затем сказал: ладно, теоретический разум на этом заканчивается, переходим к морали. Но желание познать то, что за границей, желание напрямую соприкоснуться с самой реальностью — он отложил в сторону и даже объявил незаконным. С точки зрения каббалы это и есть коренной изъян кантовской системы. Каббала говорит об «отдающих келим» — дающих сосудах. Сосуд по природе своей — свойство получения, но через экран и свет он может обрести намерение отдачи. Работа человека не в том, чтобы сидеть на границе познания и объявлять «непознаваемо», а в том, чтобы преобразовать свой сосуд: перевести его с «получать ради себя» на «получать ради отдачи». Кант запереть вещь в себе снаружи — значит объявить, что сосуд навсегда останется только сосудом, а экран никогда не появится. А каббала говорит: экран возможен, изменение возможно, свет придёт.

Поэтому разочарование в Канте — не в том, что он недостаточно умён. Наоборот, он слишком точен: он нарисовал познание как дом без двери. Он говорит, где стены, где окна, но не говорит, как выйти. А каббала занята именно выходом: не теоретическим доказательством того, что за стеной, а превращением себя в сосуд, способный принять свет из-за стены. В «Критике чистого разума» нет «отдающих келим» — не потому, что Кант забыл их вписать, а потому, что во всей его архитектуре для них просто нет места. Его трансцендентальный субъект — это вечный получатель, вечный переработчик, вечный наблюдатель, который никогда не дотянется до вещи в себе. Можно назвать это честностью, можно — отказом. После чтения человек много знает о «знании», но по-прежнему стоит у двери с пустыми руками, и ему даже говорят, что замка не существует, — а свет из-за двери он ведь чувствует.