Уроки пения

Уроки пения  (Из школьных воспоминаний)

                Школьные годы чудесные
                С дружбою, с книгою, с песнею…

Уроки пения у нас были по средам. Но каждую неделю.
Как раз в начале 50-х появились на свет новые песни о Ленине.
А поскольку урок пения входил в обязательную программу начальных школ, то всех нас, учеников вторых, третьих и четвёртых классов, заставляли разучивать слова этих замечательных в своём роде песен.

Учительница пения, дородная, располневшая на социалистических харчах дама, для начала провела отбор новоявленных хористов, вызывая к плохо настроенному фортепиано поочерёдно каждого из нас и, ударяя жирным пальцем, по выбранной ей клавише, просила голосом повторить взятую ноту: «До-рэ-рэ-ми-и…». Выжимая, как зубную пасту из тюбика, наши вокальные данные, запрятанные до поры в юных ещё неокрепших голосах, учительница в конце концов собрала некий, по её мнению, маломальски приемлемый хор для распева вбитых в школьную программу песен.

Мы были рассажены примерно так, как мартышка рассаживала свой квартет по каким-то ведомым только ей местам. Я догадывался, что последние парты предназначены для бездарных певунов, и было вполне естественно, что я оказался именно на последних, поскольку по моему твёрдому убеждению песенным голосом не обладал вообще и мог участвовать в хоре только как статист, открывая рот и делая вид, что пою вместе со всеми. Если же пытаться подпевать остальным, то нарушалась слаженность песни, появлялся некий диссонанс в общем хоре. Я это чувствовал и старался не мешать песенному процессу.

В итоге по пению у меня была твёрдая тройка, поскольку хоть что-то, но я мог скромно промычать под аккомпанемент пианино «Красный Октябрь».
Единственным твёрдым двоечником у нас числился Степанов. Он не пел, а стонал. Причём стонал совершенно дурным голосом, который мог испугать даже бешеную собаку.

Мой сосед по парте Валерий Зверенчук тоже, как и я, был твёрдым троечником, но в отличии от меня, вливался в хор трезвым вменяемым голосом, вливался смело и дерзко. Единственно, что его отличало от общей массы поющих, это то, что отдельные, как правило, завершающие строки припевов, он пропевал на свой лад. Первой песней, которую мы разучили, была «Песнь о Ленине». Циля Марковна, наша учительница по пению, уже расставившая нас по своим строгого определённым местам, в один прекрасный день объявила:

– Дорогие дети, мы будем разучивать с вами «Песню о Ленине», великом вожде всех трудящихся масс. Откройте свои тетрадки по пению и запишите слова этой песни. Их надо будет выучить наизусть. Это будут вашим домашним заданием. Музыку к ней на слова поэта Сергея Смирнова, написал наш известный советский композитор Матвей Блантер.

Следующий урок пения начался с того, что Циля Марковна села к фортепиано и сама пропела всю песнь от первой до последней буквы. Пела она самозабвенно и с чувством, временами поднимая голову вверх, к потолку, возможно, видя там образ нашего любимого вождя. Потом она выборочно вызывала отдельных учеников, проверяя, насколько они хорошо запомнили слова песни.

– Для начала вы будете петь вместе со мной. А потом уже самостоятельно, – объявила она.

И мы запели. Пели довольно слаженно, следуя пению самой учительницы. Мой сосед по парте тоже пел не слабо. Особенно по сравнению со мной, только имитирующему пение и для видимости открывающему рот, словно рыба, вытащенная из воды. Первый куплет звучал так:

В трудные годы борьбы и сражений
Силу и волю народ наш обрёл.
Нас неустанно воспитывал Ленин,
Партии горный орёл.

Валера в последней строке вместо орла вставлял козла. И был очень доволен тем обстоятельством, что мог во всеуслышанье в полный голос выразить своё мнение, кем был на самом деле Владимир Ильич Ленин.

Мне тогда были не очень понятны выпады Валеры против нашего любимого вождя, к которому мы, воспитанные в духе строителей нового светлого будущего, питали самые дружеские чувства. Когда я спросил его, почему он называет Ленина козлом, он ответил:

– Козёл – ещё мягко сказано, – и это не я называю, а это так и есть.

– Отчего ж?

– Да оттого ж. Если я тебе всё расскажу, спать не будешь. В наших книгах об этом не пишут.

– А почему?

– А ты напиши, посмотрю я на тебя тогда. Мой батяня тоже вот, даже не написал и не сказал, пропел не так, как положено, и – в лагеря на десять лет. Это ещё повезло ему. Могли бы и больше дать. А он всего-то в известной революционной песне заменил «вставай проклятьем заклеймённый» на «вставай, проклятый, заклеймёмся». Шутник был. Заложили. Я, видать, в него пошёл. Передалось по наследству. Хорошо ещё попал он к Яшке Гринцеру – следователю, который с ним в одном классе учился. Иначе двадцатник ему бы точно светил. А здесь как бы по блату, десятку скостил. Мать рассказывала, до конца жизни не мог понять благодарить его или как? В 46-ом пришёл папаня после отсидки. Песен больше старался не петь. На следующий год я родился. А он через два года от невыносимости жизни взял и помер. Я его толком так и не запомнил. Вещи его остались, мать сохранила. Иногда открою шкаф, а там его мантель серый висит и коричневый двубортный пиджак с широкими лацканами, и отдельно широченные брюки с подвёрнутыми обшлагами. Во всей этой широкости хотел видимо чувствовать себя свободным. Ну, и мода такая была.  И вот стою я перед его вещами, и будто он здесь рядом: подойдёт, оденет на себя одёжу свою свободную, возьмёт меня за руку, и скажет: «Пойдём сынок, погуляем». А я стою и плачу, и руку тяну к пустому рукаву и говорю: «Конечно, папа. Разве я против?»

Следующей песней, которую разучивал наш класс, была «Песня о великом Ленине». Валера и в неё внёс свои коррективы в последнем куплет. Весь куплет звучал так:

Сильными и смелыми
Будем вырастать
И заветы Ленина
Свято выполнять.

Две последние строчки он с чувством какого-то внутреннего удовлетворения пропевал по-своему: «На заветы Ленина всем нам наплевать». Циля Марковна, обладая тонким музыкальным слухом, морщилась и жаловалась, что кто-то нарушает строй песни, вставляя в неё что-то своё, но не понимая, где конкретно находится источник дисбаланса. Она по нескольку раз заставляла повторять именно этот куплет, но так до конца ничего и не выяснила. Все её попытки определиться в этом вопросе, к её великому огорчению, терпели крах. Слаженный и уже неплохо спевшийся хор невольно укрывал своим дружным пением моего соседа по парте. Его слова тонули в нём. И только я, и, возможно, ещё сидящий неподалёку сопливый троечник Степанов, который явно прислушивался к Валериным выходкам, могли определить и опознать источник этого «недоразумения».

Потом была песня «Два сокола» про Ленина и Сталина на слова Исаковского.

– Опять туда же, – досадовал Валера. Сколько ж можно? Что, русских песен уже не осталось?

Будто услышав его, учительница предложила наконец разучить русскую народную песню «Дубинушка». И здесь Валерий Зверенчук был в своём амплуа. Как только доходили до финальных слов песни, мол – эх! дубинушка ухнем, эх, зелёная сама пойдёт, сама пойдёт. Подёрнем, подёрнем, да ухнем! Валера с видимым удовольствием вставлял вместо «да ухнем» «да пёрнем».

Циля Марковна опять чувствовала некий диссонанс и заставляла нас повторять последний куплет по несколько раз. И каждый раз всё отчётливее и отчётливее звучало найденное Валерием Зверенчуком слово. Циля Марковна, наконец-то, разобравшись, откуда исходит крамола, погрозила пальцем сидящим на последних рядах:

– Вот там из вас кто-то коверкает слова. Признавайтесь. В чём дело?


Вечно сопливый троечник Степанов, сидящий справа от нас, не вставая с места, объявил, чтобы, паче чаяния, не подумали на него:

– А это Зверенчук вместо «ухнем» поёт «пёрнем»…


Класс грохнул – смеялись долго и заливисто, особенно девчонки. Циля Марковна не смеялась, она бледнела лицом и, наконец, крикнула:

– Хватит! Здесь не смеяться, плакать надо. Что это за выходки такие!? Зверенчук, это правда, что Степанов говорит?

Валера, ничуть не смущаясь и даже с некоторым вызовом отозвался:

– Истинная правда, Циля Марковна. Не люблю, когда рифма пропадает. Но другого слова пока не нашёл. Можно было бы заменить на слово «пукнем», но опять же нет рифмы. И главное – сила пропадает. Да и вообще – русский народ деликатничать не привык. Сами посудите: «… подёрнем, подёрнем, и вдруг – ухнем». Русская песня требует не только слаженности, но и конкретики – суровой сермяжной правды.

Класс обхохатывался.

– Ты что, издеваешься, Зверенчук? Книг, наверное, всяких начитался в отличии от Степанова, который двух слов толком связать не может. Здесь не смеяться, плакать надо. Так, у нас через пять минут большая перемена. Зверенчук и Степанов остаются в классе. Пойдём к директору. Там, Зверенчук, всё и расскажешь про свои эксперименты и про свою сермяжную правду.

– А я-то при чём? – возмутился Степанов и открыл домиком рот.

– А ты пойдёшь, как свидетель. Есть ещё желающие стать свидетелями?

Таковых не нашлось.

Как только прозвенел звонок, Циля Марковна, взяв за руки наших «героев дня», повела их к директору.

Надо сказать, что наш директор редко бывал на своём месте и была надежда, что и сейчас он отсутствовал по каким-то более важным, чем директорство, делам. Но надежды эти не оправдались. Как назло, он сидел в своём кабинете, поблескивая золотом своих вставных зубов. Я тоже напросился в «свидетели».

– Что натворили? – без вступлений строго спросил он, глядя холодными глазами на своих подопечных учеников.

– Зверенчук, отвечай, – приказала учительница, – расскажи о своих экспериментах.

– Я ничего говорить не буду, – твёрдым голосом объявил Валера.

– Как это не будешь?

– А вот так, не буду и всё. Рассказывайте сами, если Вам так хочется.

– Мне хочется, – повторила Циля Марковна, – мне хочется, мне так хочется, что я готова не говорить, а петь прямо в вашем кабинете, Роберт Анисимович.

Роберт Анисимович, поблескивая своими золотыми зубами, вызывающими чувства не совсем приятные, молвил:

– Не валяйте здесь дурака и не устраивайте спектаклей, говорите зачем пришли и что содеяли ваши песенники.

– У меня язык не поворачивается повторить это, – дрожащим голосом продолжила учительница, – вот Степанов пусть и расскажет, коли сам виновник не хочет признаваться.

– А чего это всё Степанов, да Степанов, Вы спросили, я ответил. Все поют «ухнем», а Зверенчук поёт «пёрнем».

– Как, как, как? – заквакал директор, – откуда это?

– Из песни, – пояснил Степанов, – Дубинушка.

Директор пропел хорошо поставленным голосом:

– Эх, дубинушка, ухнем! Эх, зелёная сама пойдёт! Подёрнем, подёрнем, да … Как ты говоришь, Степанов?

– Пёрнем.

Директор, обнажив два ряда хорошо сработанных зубных протезов из чистого золота, стал громко и безудержно смеяться. Наконец, вынув из бокового кармана своего костюма носовой платок и, утерев им выступившие на глаза слёзы, проговорил:

– Да-а, интересная находка.

Циля Марковна побледнела, отпустила руку Степанова, и негодующим, вибрирующим голосом почти пропела:

– Так что ж Вы предлагаете Роберт Анисимович, так это и петь всем классом?

– Ну, так петь, конечно, не обязательно. Но, признаюсь, весьма оригинально. Однако, потенциальный сочинитель-то всё отрицает. Кому я должен верить? Ну, а Вы, Циля Марковна, сами слышали, или это со слов вашего замечательного ученика?

И он ладошкой указал на Степанова.

– Как я могу слышать отдельный фальшивый голос? Я лишь могу засвидетельствовать его присутствие в хоре, слаженно поёт хор или нет, и где примерно находится источник несоответствия?

– Хорошо, точно Вы не знаете. Источник несоответствия пока не определён, Я говорю «пока» – директор в полуулыбке посмотрел на своих подопечных. А Вы уверены, что Степанов не врёт? Он лично у меня большого доверия не вызывает. Кто из них чего пел, пока трудно сказать. Нужны конкретные улики.

– Здесь есть доброволец-свидетель, он подтвердит, тем более что сидит за одной партой со Зверенчуком и должен всё слышать.

– Ну, говори, доброволец, приказал директор командирским голосом, глядя на меня. Рифму кто подобрал?

– Я могу сказать лишь одно: Зверенчук такое не пел.

– Как не пел?!– возмутился Степанов, – когда – пел…

– Тогда получается, что пела я, что ли? – задала сама себе вопрос Циля Марковна.

– Ну, вы там разберитесь у себя, кто и о чём у вас поёт, – заключил директор, – но если Зверенчук, – и он строго посмотрел на моего соседа по парте, – действительно обладает таким тонким чувством родного языка, то быть ему поэтом.

– Но этот, с позволения сказать, поэт, сам мне признался буквально 10 минут назад, что это был он.

Золотозубый директор опять посмотрел на Зверенчука уже несколько оттаявшим взглядом:

– Если всё так, то постарайся, пожалуйста, не повторяться больше, – наказал директор. Понятно? И ваше сомнительное алиби может превратиться в явственную улику.

– Это как? – заинтересовался я.

– Время и случай подойдёт, сами узнаете как.

– Может быть, действительно, Степанов всё наговаривает, – вслух рассуждала Циля Марковна, возвращаясь в класс за классным журналом. Мало ли какие отношения там у них между собой. А здесь – хороший предлог насолить однокашнику. Степанов гусь ещё тот. Хотя, с другой стороны, вряд ли он сам мог придумать такое. Умишком слабоват. Но если разобраться, здесь и ума-то особого не надо. Для профилактики поставлю им по двойке, чтобы знали, как такое вытворять. Чтоб следующий раз неповадно было. Певуны! Мало того, что петь не умеют, а ещё имеют наглость издеваться над русской песней, а тем самым и надо мной тоже.

Выйдя из директорского кабинета, Валера поблагодарил меня за солидарность:

– Вот, такие, как Степанов и заложили моего отца. Ну, я ему устрою козью рожу. Запомнит надолго. Десять лет, конечно, не дадут. Времена не те. Но почём фунт лиха узнает.

Перед очередным уроком, когда учащиеся фланировали по коридорам и проветривали классы, Валера снял с подоконника большой горшок с настурциями, поставил его на учительский стол, и ударив по горшку принесённым из дома молотком, распределил цветы и землю по всей поверхности стола, оставив этот живописный натюрморт до прихода учительницы пения.

Когда Циля Марковна, войдя в класс, увидела совершенно неожиданную для неё картину, она обомлела, побледнела и долго не могла произнести нужного слова.

– Как это понимать? – наконец выдавила она из себя. – Это что вообще такое?.. Так, я иду за директором.

Директор, по-командирски оценив обстановку, первым делом спросил:

– Кто сегодня у вас дежурный?

Дежурным в этот день был Зверенчук.

– Рассказывай, что здесь случилось? – щёлкая золотыми зубами в ярости спросил
директор.

– Не знаю. Перед самым концом перемены я вышел из класса намочить тряпки для
классной доски и заменить мел. Возвращаюсь, а здесь такое… сами видите.

– Мы то видим! Но кто это сделал?! Признавайтесь!

Класс молчал. Было слышно, как муха металась по классной комнате, будто боясь,
что всё свалят на неё. После минутной паузы Зверенчук продолжил:

– Не могу ничего утверждать, но по окончанию перемены, когда я вошёл в класс, в
нём никого не было, кроме Степанова. Он что-то прятал под партой. Увидев непорядок на учительском столе, я хотел было прибрать это безобразие, но не успел – прозвучал звонок к уроку.

– Что ты спрятал там?! – директор был в бешенстве.

– Я-я-я ничего не прятал, – заблеял сопливый Степанов, – меня вообще на перемене
в классе не было.

Директор подошёл к парте Степанова, откинул створку столешницы, порылся рукой
по полке и вынул довольно большой молоток, испачканный землёй.

– А это что?!! – закричал директор не своим голосом, – что это, молотобоец ты
наш?!! Не был бы я директором, я тебе этим молотком по дурной твоей башке точно постучал бы! Подёрнем, подёрнем…

И он замахнулся этим молотком, ставшим основной уликой против добровольного
сексота. Степанов съёжился и прикрыл голову руками.

– Я-я-я тут ни причём. Это не мой молоток. Я его вообще первый раз вижу.

– А где твой?!!

– У меня вообще молотков нету.

– Всё понятно, – начал отходить директор, – теперь мне ясно, кто тут у вас
нарушитель спокойствия и гармонии, кто разбивает горшки, и кто вместо «подёрнем да ухнем» поёт пё… Он сделал паузу. – Вот вам и явственная улика, о которой я вам говорил, и никакое алиби здесь не проходит, тем более что его и нет. А улика – вот она!

И он потряс над головой большим плотницким молотком, с которого ещё обсыпались остатки земли из разбитого цветочного горшка с настурциями.

Циля Марковна посмотрела на Степанова уничтожающим взглядом: глаза её
стали похожи на биллиардные шары, готовые выкатиться из глазниц, как из луз биллиардного стола обратно на стол.

– Это не я, – заскулил Степанов, – это всё Зверенчук. И он с заплаканной и сопливой рожей повернулся в сторону моего соседа по парте, который сидел, как ни в чём ни бывало, и только изредка цыкал зубом.

– Не сваливай с больной головы на здоровую, – отреагировал на это директор, –
Зверенчук прилежный ученик. Я посмотрел ваш классный журнал, у него одни четвёрки, а по прилежанию и поведению вообще пять. В отличии от этого балбеса, – директор уничтожающим взглядом посмотрел на Степанова, – у которого только одна пятёрка по физкультуре, остальные сплошь тройки да двойки. Будем ставить вопрос об отчислении Степанова из нашей школы, как злостного хулигана, с забегом, так сказать, на длинные дистанции.

И, действительно, через две недели Степанов исчез из нашего класса. Но вместе со Степановым исчезла и учительница пения. Говорят, что она подала заявление на увольнение и устроилась на хоровое отделение в консерваторию, а её место занял наш физрук – бывший фронтовик, а сейчас гвардии старшина в отставке с редкой фамилией Недоборода.
И с этих пор на уроках физкультуры мы ходили строем, отрабатывая приёмы поворотов налево и направо, и разворота на 180 градусов, не останавливая строевой шаг. При этом мы разучили несколько строевых песен и пели их во время занятий по физкультуре в такт нашим чеканным шагам, тем самым убивая сразу двух зайцев, совмещая два урока в один, который можно было уверенно назвать физкультурным пением. Больше всего Недобороде нравилась песня Соловьёва-Седого «Солдаты в путь».
               
Солдаты в путь,
В путь, в путь,
А для тебя, родная,
Есть почта полевая,
Пускай труба зовёт,
Солдаты – в поход…
               
Директор одобрил это нововведение и даже с чувством пропел один куплет:
               
Путь далёк у нас с тобою,
Веселей, солдат, гляди!
Вьётся, вьётся знамя полковое,
Командиры впереди.

И, погрозив почему-то нашему новому учителю пения указательным пальцем, с задором произнёс:

– Есть у нас ещё творческие люди? Дерзай, пехота! Командиры впереди! Это вам не дубинушка дёрнем, а настоящая закалка для юных пионеров.

В нашем классе почти половина учащихся были девочки, но это не смутило ни учителя пения, ни директора. А мой сосед по парте Зверенчук, почему-то не стал больше внедрять свои новшества в эти строгие маршевые песни и бойко звенел словами, будучи к тому же запевалой.

Родители девочек постепенно стали возмущаться и жаловаться, что мол не женское это дело ходить строем и петь солдатские песни. На что директор ответил, что им это только на пользу, не зря же ещё в прошлом году отменили раздельное обучение мальчиков и девочек. Всё теперь вместе. А в солдатских песнях присутствуют и мудрость – «путь далёк у нас с тобою», и любовь к родине – «пускай труба зовёт». А родину мы все должны любить, и это касается не только мальчиков, но и девочек в не меньшей степени. Родителям на это ответить было нечем. А мы всё воспринимали, как должное – веселей солдат гляди.

В связи с этим нововведением директор для занятий выделил из пионерской комнаты два пионерских барабана (один оказался без палочек) и пионерский горн.  Горнистом из нас так никто и не стал. Правда, мой сосед по парте Валерий Зверенчук, который взял на себя ещё и миссию барабанщика, предложил в последнем куплете про дубинушку после слов «Подёрнем, подёрнем, да – ухнем» сразу же протяжно дунуть в пионерский горн – так сказать завершив песню соответствующим звуком. Не мог он не вставить хоть какой-то комментарий в уже написанное произведение хотя бы в виде трубного гласа. Но физрук отклонил его предложение, сказав:

– Уж слишком это двусмысленно получается. Намёк на Степановские выходки. Слышал я эту историю. Родители могут не понять. Я на всякий случай мундштук от горна в директорский сейф спрятал. Директор-то точно дудеть не будет, а у нас охотники всегда найдутся. Говорят, что зубы директор на фронте потерял, играл на геликоне в полковом оркестре. Так осколок ему прямо в трубу и попал. А поскольку снаряд был на излёте, то покрутился он спиралью в геликоне и – прямо в рот. Мундштук спас: зубы все навылет, а рот в сохранности остался. Теперь, вот, директорствует. В музыке – абсолютный нуль. Но поёт хорошо. На оркестровом геликоне играл только одну фразу: пум-пум, пум-пум, пум-пурум-пурум. Но человек он хороший, имеет боевые награды. В том числе медаль за оборону Ленинграда.

– А мне говорили, – встрял в разговор Зайенчик, не лучший, надо сказать ученик, – что в молодости он играл в хоккей. Стоял в защите. Тогда ещё не было этих самых защитных масок. Так нападающий из другой команды, размахнувшись, вдарил со всей силы клюшкой не по шайбе, а ему по зубам. Промахнулся. Так сразу все зубы на лёд и посыпались. Пришлось вставлять новые. Обе команды сбросились по рублю и вопрос был решён.
 
- Пулю льёшь, – сказал на это другой преуспевающий школьник, — говорят, что он в драке зубы потерял, а до этого был оперным певцом в Мариинке. На подпевке». Так весь коллектив театра сбросился по рублю и вставил он себе златые зубы, не знаю уж и какой пробы. Теперь ни одна драка ему не страшна. Зуб даю.

Слушавший все эти версии физрук заключил:

– Общее во всех этих историях, что сбрасывались по рублю и от чистого сердца. И в это можно поверить. Народ у нас добрый. Всё остальное мифы и домыслы. А вот сброситься по рублю – это реально. Чем больше коллектив, тем больше возможностей у пострадавшего реабилитироваться. Я и сам бы сейчас сбросился, но мне нельзя по должности, а вам ещё рановато. Главное – не опаздывать на уроки пения. А остальное всё приложится. Пусть Шаляпины из вас и не выйдут, но хотя бы Лемешевы с Козловскими – и то будет неплохо. И не забывайте, – он похлопал себя по груди своим большим увесистым кулаком, – командиры всегда впереди. За кем пойдёшь, так и жизнь сложится.

И у всех она сложилась. Но по-разному. Но больше, чем уверен, уроки пения запомнились всем надолго. Может быть даже до сегодняшнего дня. А прошло уже немного-немало почти 70 лет.


Всё это происходило в стенах ленинградской не полной средней общеобразовательной школы-семилетки №259, что на Крюковом канале, недалече от всем известного Мариинского театра.