Портрет в стиле Политбюро

I
Дело это было давно, ещё при Брежневе, когда в газетах писали про застой, а мы, между прочим, работали.
Служил я тогда в одном министерстве. Не то чтобы сильно служил — сидел в технической комнате, гонял всякие там бумаги и приборы, и в общем-то никого не трогал.

А начальником нашего отдела был Валерий Тимофеевич.
Тут надо сказать отдельно. Человек он был важный. Такая, можете себе представить, важная персона, что на должность его утверждали не где-нибудь, а в самом Центральном Комитете. Это вам не наш брат-техник, которого оформили в отделе кадров и не спросили даже, согласный он или нету.

И вот эту свою значимость Валерий Тимофеевич носил на себе, как пальто хорошего покроя. Ходил медленно. Говорил с расстановкой, с этакими назидательными паузами, будто в каждой его фразе сидела засада и ждала, когда ты в неё вляпаешься.

А ежели кто из подчинённых допускал ошибку — тут начиналось интересное.
Провинившегося Валерий Тимофеевич сначала, так сказать, изучал. Тщательнейшим образом. Собирал сведения, сверял, готовился неделю, а то и две. А потом вызывал в кабинет и распекал.

И распекал он, надо признать, художественно. С великолепными сравнениями, с метафорами, с этакими фиоритурами. Человек выходил из кабинета не то чтобы разбитый. Человек выходил тоскливый. Противно ему было, вот что. И на душе, извините за выражение, скверно.
Но этим, граждане, воспитание не ограничивалось. Оно шло по инстанциям. Сперва — беседа в кабинете. Потом — обсуждение в партбюро. Потом — партсобрание отдела, где товарищи повторяли то же самое, но уже хором и с протоколом. А закреплялось всё ежемесячными профилактическими беседами.

Методика, по его разумению, была безупречная. Воспитывала уважение к делу. И ответственность. Так он сам говорил — «ответственность за порученный участок».
Впрочем, мне-то что. Меня это не касается. Я, между прочим, работал тихо и в дверях кабинета не топтался.
Пока, конечно, чаша сия меня не миновала.

II
Ошибка у меня вышла настоящая. Не выдуманная, тут я врать не стану. Что-то я там напутал в бумагах, и через это вышло маленькое, но всё же происшествие.
И началось.

Я прошёл все круги. Кабинет — раз. Партбюро — два. Собрание отдела — три. И потом ещё ежемесячные беседы, куда же без них.
Месяц хожу, второй начинается. Думаю: ну всё, отбыл. Нет, граждане, не отбыл.

Вызывает. Час воспитывает. Час, я вам доложу, это не пять минут. За час с человеком можно много чего сделать.
Через месяц опять вызывает. И опять час.
Тут уж даже старшие товарищи стали коситься. Один мне так и говорит в курилке:
— Слышь. А чего он к тебе пристал-то? Может, он тебя таким манером выживает?
Я говорю:
— Не знаю. Может, и выживает. А может, у него план по воспитанию недовыполнен.
А только беседы участились. И вот что я вам скажу, граждане: работал я в ту пору уже как бы в двух местах. Полставки — в отделе. А полставки — в кабинете.

III
Тут, значит, и начинается вся эта история с портретом.
Позвали меня однажды на вечеринку. Хорошая была вечеринка, ничего не скажу плохого. И познакомился там с одним человеком — Сергеем. Художник. Из Суриковского института, между прочим, то есть это не бог знает кто с улицы, а человек с образованием и с дипломом.
Разговорились. Сошлись как-то скоро, по-дружески. И я ему однажды, так сказать, излил. Про Валерия Тимофеевича и про его методу.
Сергей выслушал. Подумал. Не то чтобы долго думал, а так, с полминуты.

И говорит:
— А давай я с него портрет напишу.
Я говорю:
— В каком смысле?
— В обыкновенном. В том самом стиле, в каком пишут членов Политбюро. И Генерального Секретаря. И ты его у себя в комнате повесишь.
Идея была, конечно, весёлая. Я даже не сразу понял, какая это весёлая идея. Согласился, само собой.
Раздобыл в отделе групповую фотографию, где Валерий Тимофеевич посередине сидит, важно так сидит, как на заседании. Передал фотографию Сергею.

Через месяц получил портрет.
Граждане, это был портрет. Я вам доложу, любо-дорого смотреть.
Художник попал в самую точку. Серый костюм, строгий взгляд, подбородок чуть приподнят. Складка у рта такая, будто человек только что сказал что-то окончательное и бесповоротное. Фон сдержанный. Лицо крупно, освещение сверху и чуть сбоку. Всё как полагается.
Словом, полное соответствие всем требованиям писания портретов высших партийных руководителей. Ни прибавить, ни убавить.
Мне оставалось только вставить в рамку и повесить.

IV
Тут, пожалуй, надо отдельно сказать, как он его писал. Потому что рисовал Сергей не так, как обыкновенно рисуют, а с мучениями.
Дело в том, что снять копию с фотографии — это, между нами, минутное дело. Увеличил, перенёс, подправил. А вот сделать так, чтобы человек с фотографии смотрел с полотна как член Политбюро — это уже требовало соображения.

И вот сидим мы у него в мастерской. Комната под крышей, холодная, красками пахнет, везде холсты стоят, как люди в очереди.
Сергей садится или за мольберт, потрогает кистью, а потом и говорит:
— Не то.
— Чего не то? — спрашиваю.
— Не то, — говорит, — пальто не то. Серый, серый… А надо, чтобы серый был не серый, а как бы с достоинством.
Я говорю:
— Слушай. Ну, с достоинством-то, положим, у Валерия Тимофеевича всё в порядке. Он человек с достоинством. Другой человек давно бы от такого достоинства лопнул, а он ничего, ходит.
Сергей, однако, не слушал. Он был человек упрямый в смысле дела.
— Фон, — говорит, — для политбюро какой нужен? Дымчатый. Этаким туманом. Чтобы было непонятно, где он стоит. На каком фоне. Может, он в Кремле стоит, а может, он вообще в истории стоит.

Тут я задумался.
А он стоит возле портрета и бормочет:
— Овал… вот тут овал бы очень неплохо… Овал бы вообще всё дело решил.
Я говорю:
— Ну, зачем тебе овал? Зачем тебе овал, скажи, пожалуйста? Овал — это уже, дорогой мой, было. Овал — это позавчерашний день. Партия, понимаешь, не на овалах стоит, партия стоит на другом.
Сергей смотрит на меня как на человека тёмного.

— А по-твоему, — говорит, — подрамник круглый или прямоугольный — это идеологический вопрос?
— А то! — говорю. — У них, во-первых, все с борта на борт выдержано. У них ни одного овала нету. У них всё угольником. И ты не путай, пожалуйста, Политбюро с тем, что у тебя было в институте. Там тебе овалы, а тут тебе портрет.
Походил он, походил. Лампу подвинул. Сел. И начал.
Открыл он один глаз, а второй, значит, прикрыл — от этого ему попадала тень и была прямо настоящая, командная. И стал он мне показывать:
— Видишь? Видишь, какой взгляд? Сверху вниз должен быть взгляд. Как с трибуны.

— Ага, — говорю, — не будешь ли ты, дружище Серёжа, так любезен перевести его взгляд немножечко прямо. А то у него в глазах сейчас укор какой-то. А мне с ним ещё работать.
Сергей потёр руками, подумал и сказал:
— Ну что ж. Будем делать, как надо. Или как в ЦК.
Вот на этом мы и сошлись. Через две недели он мне показывает работу.
И что вы думаете?
Это был не человек, а эпоха.
С этим не поспоришь. Хочется подойти и пожать руку.

V
Вставил. Повесил. В своей технической комнате. А рядом уже висел портрет Генерального Секретаря Леонида Ильича Брежнева, потому что он висел там до меня, и трогать его я не имел ни малейшего права.
И смотрелись они вместе, доложу я вам, замечательно. Просто замечательно смотрелись. Сразу было видно: этот человек, что слева, у Леонида Ильича по меньшей мере первый заместитель. А то и вовсе сам по себе фигура.

В комнату мою сотрудники заходили редко. Это было такое техническое убежище, куда человек просто так не заходит: незачем. Однако тут в первый же день заходят двое из соседней лаборатории. Заходят, здороваются, говорят про какую-то ерунду, а сами глаз не сводят со стены.
Один, наконец, не выдержал:
— Это что?
— Что? — говорю. — Портрет.
— Чей?
Я посмотрел на него честно, как умею:
— А вы как думаете?
Вот тут, доложу я вам, стало совсем интересно. Стоят двое. Смотрят. Один, кажется, вспоминает — а второй уже сомневается. Потому что и похож, и не похож. Похож, потому что похож. А не похож, потому что, простите, где это вы такого члена Политбюро видели, чтобы у него была складка у рта вот такая, как у нашего Валерия Тимофеевича?

— Да это ж Валерий Тимофеевич! — догадался наконец первый.
И у обоих лица вытянулись этак. Впрочем, по-разному. У одного с испугом, а у другого — с уважением.
Тот, что был постарше, подумал и говорит:
— Ну у вас тут и стенка.
— Да, — говорю, — стенка у меня обстоятельная.
И ушли.
Потом, конечно, потянулись. Сначала из соседнего отдела. Потом из другого. Потом совсем незнакомые люди из других управлений. Заходят, здороваются, смотрят на стену. Стоят. Уходят задумчиво.
Как-то раз зашёл один человек очень солидный, из планового. Посмотрел, помолчал, потом и говорит:
— А у вас, я вижу, галерея.
— Галерея, — говорю.
— А чего двое только?
Я говорю:
— А третьего не завезли. Пока не хватает кадров.
И смеётся-то, между прочим, уже один. Мой гость прошёл и вышел, а фраза осталась. Потом её передавали и другим передавали. И уже отдельные лица стали заходить с особым выражением лица, чтобы убедиться. И будут ещё заходить, ежели их не остановить.
Но те, кто помалкивал, — помалкивали разумно. А что тут скажешь?

VI
Беда пришла, откуда не ждали.
Перед праздниками у Валерия Тимофеевича была такая манера: обходил все помещения своего отдела, поздравлял подчинённых и заодно проверял пожарную безопасность.
Особенно его интересовали самодельные нагревательные приборы. Кипятильники. Такие, знаете, спиральки в кружке, от которых замыкание и пожар.

Моя комната в плане обхода стояла последней. Возможно, оттого, что была этажом выше. А может, и по другой причине, я не уточнял.
И вот заходит.
Сейфы осмотрел, запечатаны — хорошо. Технику потрогал пальцем — пыльно. Пожурил. Ну, это его работа, я не в обиде.
А потом поднял глаза на стену.
Граждане. Я думал, он упадёт.
Стоит. Смотрит. Рот открыл. Лицо у него сначала сделалось красное, а потом как будто даже и с зелёным оттенком, ежели такое вообще возможно.
И в комнате раздался рев:
— Немедленно снять портрет!

Я стою с самым невинным видом, какой только мог из себя изобразить, и спрашиваю:
— Какой?
Вот тут, доложу я вам, стало совсем интересно.
Он хотел показать пальцем. На свой портрет. И не смог. Не осмелился. Потому что рядом стояли его подчинённые, и ежели он показывает пальцем и велит снять, то они могут понять это неправильно. То есть как приказ снять портрет Леонида Ильича. А это уже, извините, не разговор про пыль на приборах. Это разговор с совсем другими последствиями.
А назвать портрет своим он тоже не решался.

Потому что написан он был так помпезно, так, я бы сказал, государственно, что спокойно сходил за портрет члена Политбюро. А членов Политбюро в ту пору было много. И кандидатов в члены — тоже изрядно. И Валерий Тимофеевич, прямо скажем, не всех их знал в лицо. Что, между прочим, было явной идеологической недоработкой партбюро, но об этом после.
Словом, положение у человека было сложное. Проще говоря — безвыходное.
Но недаром его, видать, и утвердили в ЦК. Он быстро взял себя в руки. Наскока такие вопросы не решал. Развернулся — руки мне, как обычно принято, не подал — и говорит своему заместителю:
— Разберись. После праздников доложишь первым делом.
И вышел.
Портрет мы, само собой, не сняли. А кто бы решился?

VII
А дальше пошла работа. Долгая, обстоятельная, советская.
Создали комиссию партбюро. Комиссия посмотрела. Признала: портрет написан очень хорошо.
И вот сижу я в партбюро, и спрашивают меня человеческим голосом:
— А зачем вы, собственно, повесили у себя портрет начальника отдела?
Отвечаю:
— Из большого уважения.
— То есть?
— А вот в партбюро у вас висят портреты Генерального Секретаря и членов Политбюро. Из уважения к ним. Правильно я понимаю? А почему мне нельзя из уважения повесить портрет своего начальника? Тем более что мне до Валерия Тимофеевича так же далеко, как членам партбюро до Генерального Секретаря.
Тут в комнате стало тихо.

Члены партбюро, надо отдать им должное, задумались. Потому что логика, граждане, была на моей стороне. Логику сразу видно.
А секретарь партбюро говорит:
— Нет, вы не правы.
Я говорю:
— Хорошо. Покажите документ.
— Какой документ?
— Официальный. В котором написано, что я не имею права вывешивать портрет начальника отдела. Тем более что комиссия ваша сама признала: портрет достоинства начальника отдела не умаляет.
И вот тут вопрос перерос в дискуссию.
Потому что одно дело — снять портрет. А другое дело — дать мне бумагу, что я не имею права его вешать. Такая бумага была бы документом. А документ — это уже не разговор.

А портрет всё висел. Снимать до решения партбюро никто не рисковал.
И тут же, к слову, сидел в том партбюро один товарищ — троюродный племянник Леонида Ильича. Тихо сидел, в обсуждения не лез. А тут поднял глаза на портрет и сказал:
— А ведь похож. Похож на члена ЦК, которого только что утвердили кандидатом в члены Политбюро.
После этого желающих снимать портрет как-то поубавилось. Окончательно.

VIII
А партбюро в ту пору обсуждало не только мою стену.
Была тогда в «Правде» статья про то, как один инструктор ЦК проверял воспитательную работу в совхозах Ставропольского края. Договорился с одной молодой дояркой, чтобы она снизила надои от племенных коров. Специально снизила. И смотрел: какими методами руководитель совхоза будет воспитывать молодую коммунистку, чтобы она эти надои обратно повысила.
Выяснилось, что методами он не владеет. А бранится.
Мнения в партбюро разделились. Одни считали, что это была проверка воспитательной работы. Другие — и я, признаться, был из этих других — тихо думали: а может, это проверка партбюро? На предмет того, знают ли коммунисты порядок размещения агитационных материалов в служебных помещениях.
Тайна сия осталась велика.

IX
Кончилось всё через три месяца.
Пришло из архивов ЦК письмо. Разъяснение: о порядке изготовления портретов и порядке их размещения. Со ссылкой на секретный Указ тридцатых годов — «О порядке изготовления и размещения изображений государственных и политических деятелей СССР».
По этому Указу портрет сняли. Немедленно. И куда-то увезли.
Выговора по партийной линии я не получил. С Указом, как выяснилось, ознакомлен не был никто. Ни один человек.

Это тоже было нарушением порядка. Но уже не моим, а партбюро. И по всей строгости начинать надо было с секретаря. А секретарь противился.
Так что кончилось компромиссом.
Но Валерий Тимофеевич, надо отдать ему должное, формулировку нашёл. Объявил мне строгий выговор — за нарушение противопожарной безопасности. Которое заключалось, внимание, в вывешивании на стене неразрешённых пожароопасных предметов.
Портрет, выходит, горел. А я, стало быть, поджигал.
Логика железная.
Через несколько месяцев я перешёл в другой отдел. Не с треском, нет. Тихо, по-человечески. Сказали: так будет лучше. И я, честно говоря, не спорил.
Хотя теперь, много лет спустя, думаю: а ведь это он меня всё-таки выжил. Просто медленно. По методике.

X
А портрет тот я увидел снова.
В Швейцарии, в картинной галерее одного крупного банкира.
Стою, смотрю. Валерий Тимофеевич. Тот же серый костюм, тот же подбородок, та же складка у рта.
Банкир, стоя рядом, объяснил мне, что это, по его сведениям, «серый кардинал при Брежневе». Что об этом мало кто знает, потому что портрет хранился в закрытом фонде ЦК. И что только после развала Союза ему удалось купить этого человека. За немалые, между прочим, деньги. У очень большого деятеля коммунистической партии.
Я стоял и думал: а ведь лицо, судьба — всё похоже. Похоже, и спорить не с чем.

Одна маленькая неувязка.
Настоящий Валерий Тимофеевич за портрет объявил выговор — за пожароопасный предмет на стене. И то не сразу, а через три месяца. И то с оглядкой на партбюро.
А ежели восемь лет просидеть серым кардиналом под боком у Брежнева — тут, я думаю, человек должен быть порешительнее.
Хотя, с другой стороны.
Кто его знает. Может, у них там в ЦК тоже был инструктор по методике воспитания. И он тоже проверял. Понемногу. По методике.