Два рассказа об Америке. Рассказ второй

Морская соль на разных языках или разные меридианы одной палубы.

Ведро для ловли Марлина

Как-то в начале нулевых мне довелось сделать серию рейсов из Аргентины на Лонг-Бич, в Лос-Анджелес. Именно тогда нам пришлось пробивать новую дорогу из Атлантики в Тихий океан на гигантском танкере с миллионом баррелей на борту и семнадцатиметровой осадкой. До нас, со слов чилийских лоцманов, никто в мире не решался вести такую махину через коварный, небезызвестный Магелланов пролив. Но об этом переходе речь пойдет в другой раз, а сейчас я хочу рассказать о рыбалке.

В юные курсантские годы судьба забросила меня в южную часть Тихого океана, поработать матросом второго класса на настоящем рыболовном траулере. Тот еще был квест! Он стоил мне заветного красного диплома, но зато позволил заработать денег на свадьбу с моей первой, и тогда очень любимой, женой. Люди на траулере собираются особые, тертые морем и жизнью. Они безошибочно знают, где ищет кормиться косяк и какая рыба по-настоящему вкусна.

Того элитного тунца, которого японцы скупают за бешеные деньги, мы за еду не считали. На судне он шел за сорную рыбу, которую безжалостно пускали на костную муку для корма скоту. Я в те годы его даже не попробовал. Зато самой желанной изысканностью, неизменно украшавшей наш стол, была «шкара», свежайшая ставрида, которая томилась в духовке на пару, укрытая кольцами лука и ароматными специями.

Вынимаешь её, шкворчащую, из духовки, а на борту время завтрака, кушать хочется неимоверно. И тут перед тобой лежит эта рыбина под килограмм, и такой от неё идет аромат, что слюнки текут! Осторожно снимаешь вилочкой тонкую шкурку и нежно выбираешь сочную мякоть, приедая всё это свежим черным хлебом с толстым, от души намазанным слоем сливочного масла... Такое кулинарное чудо могли придумать только в нашей стране, и никто больше в мире до этого бы не додумался!

И вы не поверите, так было каждый день! Если повар по какому-то нелепому недоразумению или из-за отсутствия свежего улова не подавал шкару на стол, ему была хана. Скандал поднимался дня на три, не меньше. И ведь что самое главное, за все мои пять месяцев рейса эта рыба, которую мы ели каждое утро, ни капли не надоела!

Но бывали у нас и другие деликатесы. Ловился, например, марлин, он же рыба-меч, огромная, невероятно красивая бестия. На вкус он чем-то напоминал благородные осетровые породы. По жирности марлин им, конечно, уступал, но в одном был чертовски на них похож, в нем совершенно не было костей!

Я вырос на Азовском море. Мой папа был моряком и в моем самом раннем детстве, будучи капитаном специального катера, помогал местным рыбакам брать уловы. Мне исполнилось всего пять лет, когда отец начал изредка брать меня с собой в море. И вот, когда тяжелая работа оставалась позади и катер ложился на обратный курс, в Темрюк, Приморско-Ахтарск или в поселок Ачуево на восточном берегу, меня, малыша, ставили на деревянный ящик у штурвала.

Отец показывал мне то самое, едва заметное на горизонте дерево, на которое нужно было держать курс, а сами мужики, папа капитан и его матрос-моторист... что греха таить, делили чекушку на двоих. Сами понимаете, чекушка — это всего 250 миллилитров. На двоих крепких мужчин — капля в море, как говорится, воробью на один глоток.

Нет, они не были пьяницами, но не были и ханжами-трезвенниками. Это были настоящие русские мужики, у которых отцы погибли на фронте, и которым пришлось в свои семь или десять лет становиться кормильцами, рыбача на реке Кубани и в приазовских лиманах. Мой папа стал капитаном маломерного судна, выучившись на него сразу после семи классов в Енотаевской школе юнг на Волге и лет с 16 уже трудился в море.

Но вернемся снова ко мне. Почему я так отчетливо запомнил осетровых? Во-первых, они невероятно жирные и вкусные (хотя балык из них бывает жестковат). А во-вторых, и это самое главное для ребенка, в них совершенно нет костей, так что малец вроде меня мог есть спокойно, без всякой опасности подавиться. Я запомнил этот вкус на всю жизнь. Правда, давненько уже не пробовал настоящей осетрины, как-то купил выращенную на ферме, но нет, совсем не то пальто...

И вот, возвращаясь к моей курсантской практике. Изредка в наши сети попадались марлины,  та самая рыба-меч. К моему удивлению, моряки её, как и тунца, в пищу употребляли мало или как балык или как шашлык. На мой закономерный вопрос: «Почему?» — ответ был короткий и суровый: «Она червивая».

Чтобы я не сомневался, мне показали срез мяса, которое по цвету и плотности было очень похоже на говядину. Там, в этих мощных мышцах (тоже, как и у осетра, совершенно бескостных), действительно были едва заметные червоточины. Мужики объяснили, что это следы опасного паразита, от которого можно серьезно заболеть.

Рыбаки на траулере в те годы были народом по-своему невежественным. Они не понимали, что при хорошей термообработке любые паразиты погибают. Черви ведь водятся и во многих других видах рыб. Да, её точно не стоило есть сырой или вяленой, но в вареном или жареном виде марлин был вполне безопасен.

Прошли не просто годы, пролетели десятилетия. Я и сам стал капитаном. Наше судно раз за разом ходило по тому самому маршруту из Аргентины на Лос-Анджелес, поднимаясь на север вдоль берегов Калифорнии. В пути мы то и дело встречали множество прогулочных яхт и катеров, где изрядно подогретые алкоголем американцы охотились на марлина, точнее, на рыбу-меч. Их там было великое множество. Нам они особо не мешали, мирно и тихо следуя своим курсом.

Картина была классической: на корме катера в специальном прикрученном кресле лениво дремал рыбак, пристегнутый ремнями, ожидая поклевки крупного хищника. Но стоило огромной рыбе намертво схватить наживку, как сонный катер мгновенно оживал! Начиналась такая яростная, захватывающая борьба человека и океанской стихии, что это нужно было видеть своими глазами! Я думаю вам стоит прочесть Хэмингуея, об охоте на Марлина.

Рыба отчаянно тянула лесу, свечой уходя вверх и снова ныряя в глубину. Невероятно крепкое удилище изгибалось дугой, а рыбак, намертво пристегнутый к креслу ремнями безопасности, яростно боролся со своей мощной добычей. Выглядело это зрелище безумно заманчиво и азартно. Я, вооружившись крупным морским биноклюм, с капитанского мостика наблюдал за этой чужой борьбой с самой настоящей, огромной белой завистью.

Как-то раз, когда мы уже далеко не в первый раз добрались до Лос-Анджелеса, швартовка подходила к концу. Моего участия, как и команд лоцмана, больше не требовалось, судно замерло у причала, и пришло самое время «посушить весла» да поболтать о жизни. Лоцманом у нас в тот день был подтянутый, красивый американец. В непринужденной беседе я и рассказал ему о своих наблюдениях за рыбаками в океане и о том, как сам когда-то ходил на траулере.

И тут случился настоящий шок… Лоцман вдруг так расхохотался, что передать этот смех человеку непосвященному просто невозможно! Наконец, немного отдышавшись от собственного хохота, он сквозь слезы выдавил...

— Captain, what is your name? Sergey? Not a gay? OK, you are not!

Отсмеявшись, он рассказал мне потрясающую историю. И в этот момент я наконец-то понял истинный смысл всего, что видел в бинокль.

Когда лоцман был мальчишкой (правда, чуть постарше, чем я на Азовском море), брат его отца, дядя Майкл, тоже крутил штурвал. Он владел небольшим прогулочным катером и зарабатывал на жизнь как раз тем, что возил туристов на охоту за марлинами.

Мужчиной дядя Майкл был весьма тучным, в одиночку со всем хозяйством справляться ему стало тяжело, и он начал брать племянника с собой в море  на полноценную работу. Мальчишка крутился на борту и за матроса, и за стюарда: подносил клиентам ледяную «Маргариту» и помогал управляться со снастями.

И вот, когда наступало глухое бесклевье, а щедрые дозы коктейлей окончательно сваливали очередного туриста в глубокий сон прямо в рыбацком кресле, дядя Майкл заговорщически подзывал племянника:

— А ну-ка, парень, подойди сюда... Тихонечко вынь из-за борта его снасть. Привяжи к самому концу лески маленькое оцинкованное пожарное ведро и опусти в воду. Только очень аккуратно, пока ведро не наберет воду и не уйдет на глубину. Как только оно натянет лесу, дай мне знать. Я начну потихоньку играть скоростью катера, чтобы снасть заходила, задергалась, и наш дорогой гость подумал, что поймал рыбу всей своей жизни!

Снасть была выпущена очень длинная, и когда «рыба», а точнее, ведро, резко натягивала леску, клиент, как бы сильна ни была его интоксикация «Маргаритой», мгновенно просыпался от дикого прилива адреналина. Спросонья он вцеплялся в удилище и начинал яростную борьбу с невидимым «марлином».

Дядя Майкл в этот момент виртуозно подыгрывал с мостика: то прибавлял ход, то замедлялся, заставляя снасть гнуться дугой. Эта эпическая битва длилась обычно около получаса. Когда совсем обессилевший, взмокший турист наконец подтягивал ведро почти к самому борту, дядя Майкл делал племяннику знак. Мальчишка с криком «Помогаю!» наклонялся над водой с багром, делал вид, что цепляет добычу, и в этот момент незаметно перерезал леску, отправляя ведро на дно океана.

— О боже, сорвался! Какая была рыбина! — сокрушался дядя.

И, что самое интересное, почти всегда такая рыбалка заканчивалась абсолютным восторгом. Ведь клиентам по большому счету сам марлин был не нужен, им были нужны эмоции, азарт и впечатления. И маленькое ведро давало им эти впечатления на все сто процентов!

Под конец лоцман вывел главное резюме этой истории:

— Ведро стоило пять долларов, а чаевые за такую «рыбалку» дядя получал под сотню! Вот она, настоящая выгода от ловли марлина на ведро.

Это чисто американский подход. Торговля чистыми эмоциями, часть их человеческой природы, и, надо признать, не самая плохая её часть.

Вместо послесловия. Как говорят у нас на флоте, мужчина по-настоящему рад всего два раза в жизни: первый, когда покупает лодку, и второй, когда наконец-то избавляется от неё за бесценок. Я от своей лодки уже избавился.

И теперь, когда вижу мужчину моего возраста с лодкой на прицепе, судорожно рвущегося на рыбалку, я улыбаюсь и думаю: ну всё, привет, деменция!