Дневник Авигель. День 23. Как я Вас ненавижу!

**День, слава Б-гу, мирный. 2018. День 23.**

С Б-жьей помощью прожили день спокойно. Были дома.

После обеда ходили гулять в Ряйсвейк — отдали посылку на почту, прошли до кабинета акушерки, к которой завтра пойдём на первое УЗИ. На обратном пути зашли в продуктовый магазин. 
По возвращении домой Ари написал письмо И.А. Когану с просьбой посодействовать в проведении нашей хупы.

Слава Б-гу, день мирный.

**Response:**

Как приятно перечитывать эти строчки «Слава Б-гу!, день мирный». Ты ли это была или прикидывалась, играя свою постановку? Я борюсь с этим вопросом и, наверное, никогда не разрешу его — была ты искренне и правда любила или с самого начала знакомства был только расчёт и азартная охота «заарканить — не заарканить»? Ведь если была такая любовь, то любовь не умирает, непременно когда-нибудь воспрянет вновь. Если имело место мошенничество — что ж, значит заслужил; переживу. В любом случае каждое 19 апреля я поздравлял нас, объявляя: мы с Б-жьей помощью прожили вместе ещё один год. Как славно нам было вместе…

Коган с хупой не посодействовал, но хупа была. Превосходная, запомнившаяся на весь Антверпен, где ты была принцессой. Теперь, когда мы проходим мимо этого «кабинета акушерки», дети показывают своими ручками и, восклицая, вспоминают: «Здесь мы были с мамой! Сюда мы приходили с мамой». Я молчу. Тёплые, тёплые, добрые воспоминания.

Она стояла перед дверью здания суда с заявлением в руках о разводе и шептала, сжав тонкие искусанные губы:

— Как я Вас ненавижу.

Я подвёз её к мировому судье Ушаковой, у которой ей необходимо было получить развод любой ценой. Тогда я терялся в догадках о её мотивах, по прошествии двух лет части паззла сложились в стройную картину.

Мне вспомнился рассказ некоего еврейчика из Антверпена. У них в Нью-Йорке работала домработницей одна служанка. Когда она достигла пенсионного возраста и вознамерилась возвратиться в Польшу, ей собрали подарки, денежное вознаграждение, провожали в аэропорт. В зале ожидания перед расставанием она поджала губы, оскалилась и с шипением бросила провожающим в лицо:

«Как я вас всех жидов ненавижу!!!»

Потом резко развернулась и пошла горделивой походкой, облегчённая, в сторону самолёта, оставив своих прежних «хозяев» в полной растерянности и недоумении.

Я несколько раз отмечал Авигель, что она испытывала ко мне чувство ненависти. Она отрицала, делая невинные глазки и невинно пожимая хрупкими плечиками:

— Вам кажется. Я Вас очень люблю.

Она добровольно писала заверительные письма, в которых клялась, что будет мне верна «по гроб жизни». Я чувствовал дух измены и предательства, несмотря на все её маскировки. И не обманулся.

Она стояла на крыльце перед разваливающимся зданием в грязных подтёках, во дворе такого же грязного неухоженного дворика, заваленного фрагментами развалившихся, сгнивших построек, и, прищурив маленькие чуть раскосые глаза, шипела:

«Как я Вас ненавижу!»

И эта полячка-домработница, и эта «верная супруга» только терпели, преследуя какие-то свои меркантильные выгоды.

Я не пошёл в это здание для разрушения того, чего строил. Остался стоять подавленный, непонимающий, потерянный.

На набережной Обводного канала ждала припаркованная роскошная машина, которая была — наша. В Нидерландах у нас был свой дом. Тоже — наш. В России было имущество. И, главное, у нас были общие дети, перед которыми мы оба несли общую ответственность. Тоже нашу. За их воспитание, взросление, безопасность.

Она от них отказалась, назвав последышами. Мне показалось это настолько трагичным и гротескным, как будто это я «нагулял» от неё этих наших детей. Полное безумие.

Что могло произойти? Что произошло?! Ещё «вчера» она стояла на крыльце нашего дома в Гааге и провожала нас с детьми, смахивая слезу. Потом это было её абсурдное видео с перелётом в Таллинн. По-свойски, почти дружеский рассказ с придыханием о переходе российско-эстонской границы через мост в Ивангород со всеми подробностями и деталями. А потом… Как предложение, походя, ненароком, попить кофейку: «Я подаю на развод. Это дело решённое».

Сейчас она стояла в задумчивости на крыльце этой питерской развалюхи, скрежетала пожелтевшими зубами, пялясь на меня своими маленькими тусклыми и злобными глазками и шипела:

«Как я Вас ненавижу!»

Сатан до самой смерти искушает любого человека. И чем выше его или её духовный уровень, тем изощрённее искушение. Потом он, по классике, смеётся, показывая разбитые черепки. Самый любимый его инструмент — это испытание тщеславием. Я не знаю лично людей, чтобы они его выдержали.

Ларчик открылся достаточно просто, как я и предполагал. Работала формула «Шерше ля фам — шерше ля ман» — ищи мужчину. И не одного! Целый легион бесов. До смешного, используя мой опыт и идеи создания некоммерческих фондов, она сначала по интернету, а потом физически, собрав мнимой жалостью вокруг себя разведённых стонущих мужчин, популистской болтовнёй насоветовала им организовать НКО с именем — как бы вы подумали? — «Мужская лига» (отметьте, всё в женском роде). Вот ради участия в этой новоиспечённой организации и иллюзий о головокружительной политической карьере они с приёмной мамашей Ш. Валентиной состряпали операцию под названием «Побег-Предательство-Развод». Теперь она стояла на этом осыпающемся крошкой бетона крыльце, сжимая собранные документы и лихорадочными мыслями подгоняла события: Быстрее! Быстрее! Развод-развод! Только бы получить эту желанную бумажку! Заменить к чёрту все ФИО, стереть прошлое, как дерьмо с подошвы (одно из любимых её выражений) и начать стремительную карьеру в политике; сначала «голосом» этой новой организации, потом депутатом, а потом, потом… Вихрь мыслей подсказывал невероятную мысль, от которой подсасывало под ложечкой и подгибались коленки, — президентом. Да, всё невероятное может исполниться! И даже вероятно безродная волгоградская девка станет первым президентом-женщиной Российского государства. Поэтому имя надо будет обязательно заменить на «Мария». Как здорово звучит: «Императрица Мария», «Дева Мария», «Президент Мария»! (Когда-то одна из любимых её поговорок была «дурак думками богатеет»).

Так она стояла на этом крыльце, захваченная докучливыми грёзами, перед дверью суда, обитой листовым железом и окрашенной в сурик, краску, напоминающую запёкшуюся кровь, готовая ради этих грёз принести в жертву Молоху семью и детей, супружескую жизнь, «мирные дни и Божью помощь».

Сатан наблюдал за этой комедией и безудержно смеялся, готовый уже показать обуглившиеся острые черепки цвета сурик.

21.10.2026 
Гаага (за один день до её дня рождения. Юбилей 35 лет.)

**Орлова Ира**

В каком году это было? Где? Самое яркое впечатление, что мне запомнилось, — это улица имени Жуковского, залитая летним щедрым солнцем. Мы шли с нею рядом. Мы оба были юные и наивные. Я не знал, чем её неискушённую порадовать.

— Хочешь, пойдём в ресторан? Приглашаю, — отрывисто предложил я.

— Не-е-е, — наотрез отказалась она. — Что я там буду делать в этих ресторанах? Я там не бывала, не привыкла; поесть можно и дома.

Она мне очень нравилась, эта Ира. Нравилась своей неискушённостью, подлинной простотой, открытостью. Ей, как и мне, тогда было семнадцать лет.

— Слушай, Ира! Выходи за меня замуж!

Она удивлённо и, пытаясь скрыть восторг, вскинула на меня свои глаза:

— Да ты что?

— Да. Правда. Считай, что я тебе делаю официальное предложение.

— Я так не могу. Ты посмотри, какой ты! Как принц! А я? Серая уточка…

Я был в тот день одет в светло-серый костюм-тройку, тёмно-синие мокасины на белой подошве с белой прошивкой-узором на мыске. Высокий, стройный, спонтанный и лёгкий, заставлявший безудержно хохотать любую женщину и отдаться в первую удобную ночь.

Темы о женитьбе мы больше не поднимали. Один раз, один только раз мы вместе с нею и моей мамой съездили в Петродворец. Гуляли вдоль каналов, фонтанов. Она была у нас дома. Я к ней не прикасался, не целовал — берёг.

Я не был девственником, но она — да. И к этой её девственности я относился с благоговейным трепетом. У меня так в жизни и не было ни одной девственницы, которая несомненно стала бы моей женой, случись, что она мне это девство отдала.

Жизнь повернулась так, что я оказался в Выборге. Оттуда я писал письма Ирине «с Гражданского проспекта». Она отвечала мне длинными, простодушными посланиями, которые были так мне несказанно дороги. Она работала в каком-то «молочном магазине» кассиром. Случались у неё там приятные моменты и неурядицы. В один день я получил от неё грустное письмо, что она приезжала к солдату в гости в Выборг, собрала и купила гостинцев, оделась, прихорошилась и, проделав большой путь из Ленинграда в Выборг, явилась по адресу, указанному на конверте отправителя. Для неё это был шок. Это был удар и трагедия. Когда я сейчас пишу эти строки, только сейчас я сознаю, какую боль я причинил этой милой девочке, этой милой «серой уточке», тем, что в нашей переписке не дал ей всю необходимую информацию! Прошли годы. Ещё и ещё. Из Нидерландов я приехал в гости к своей маме и среди вороха бумаг и старых пожелтевших блокнотов нашёл знакомую запись её номера и её имени — Иры с Гражданского проспекта.

— А! Это ты?! Как живёшь? В Голландии? Здорово! Как мама? Спасибо. А у нас… У нас тяжело сейчас. Кризис. Советского Союза больше нет. Предприятия позакрывали. Людей поувольняли.

— Давай встретимся, Ира? — нерешительно предложил я.

— Ой! — в трубке наступило молчание. — Ты знаешь, я не могу. Я так поправилась. Потолстела… Прости. Я очень стесняюсь.

— Ну, пока, тогда?

— Пока…

Моя милая, милая, далёкая «серая уточка», к которой я тянулся, даже, может, по-мальчишески любил и никогда-никогда не прикоснулся, уважая и ценя твоё целомудрие, твоё девство.

В телефонной трубке зазвучали короткие безжалостные гудки, навсегда разрывая связь с этой девочкой из прошлого, с улицы им. Жуковского, залитой щедрым солнцем, оставляя навсегда тёплое воспоминание её наивности и доверчивости.

21.10.2026 
Гаага, Абарбанель