For a breath I tarry - 34

Нежная кожа лобка и бедер, мягкий пушок, прикрывающий девичью звезду, ее манящий, будоражащий и влекущий аромат, мысли о том, что лежу между ног девушки, готовой слияться. Повел пальцем по звёздочке, в нужном месте потихоньку нажал, заскользил... и вошел в ее пульсирующую целочку. Даже палец стоял, а уж струй! Вот там, где сейчас палец, будет мой, и целочка его так же нежно огладит, сожмет и пропустит в блаженносладкую свою глубину. Струй жужжал, как пропеллер. Если вставлю, кончу на раз. Ира не успеет ничего почувствовать. Решил действовать иначе.

Встал у кровати на колени, оперся локтями на матрац и показал Ире, как лечь. Она без колебаний выполнила: легла передо мной, разведя бедра и доверчиво раскрыв свою девичью звёздочку. Пушок, слитный и единый на лобке, ниже разделялся, показывая сокровенное девичье лонышко. Руками развел большие губки шире, и прелестная девичья звёздочка раскрыла свою тайну. Глубокое предвходие вело к целочке. Ярко-красные стеночки предвходия изгибались выпукло, показывая, что обычно предвходие узкое и сомкнутое, стеночки будут туго и нежно обжимать проникающий в девичье глубину струй, даря наслаждение. Заканчивалось предвходие овальным донышком, посредине которого протягивался бледно-красный небольшой гребешочек с крошечными зубчиками – девичья нетронутая целочка. Сомкнутая, словно я не проникал через нее пальцем. Гребешочек состоял из двух продольных частей, плотно прижатых друг к другу, но несколько разной высоты. Вроде двух ладошек, поднятых вверх и соединенных домиком. Пальчики разной высоты образовывали зубчики по гребешочку. Горячая звёздочка и симпатичная целочка в ней из двух лепесточков. По верхнему краю предвходия, охватывая его полуовалом, стояли тучные, налитые малые губки. Против обыкновения, малые губки почти по всей длине оставались одной высоты. Гладенький жемчужный клиторок шаловливо выглядывал, высунувшись головкой, в предвходие. Девичий клиторок, еще не знающий сладострастного огненного наслаждения, лишь томимый ожиданием и предчувствием. Две алые и тоненькие складочки отходили от малых губок и поддерживали озорной клиторок. У основания губки блестели гладкостью, а поверху становились несколько витиеватыми и с зубчиками. Капюшончик был подобен губкам: толстенький, гладкий. Пышная девичья звиздёночка, доверчиво распахнутая для меня, вызывала восхищение и ошеломительное вожделение своей готовностью принять меня и давать блаженство, нежить и лелеять, держа меня в себе. Девушка и доверяет, и пылает, и ждет. Мило, доверчиво, трепетно. Это наполняло меня бережной нежностью, радостью и невероятным счастьем: она не уступает или отдается мне, чувствуя себя принужденной, а вручает себя мне, чтобы мы вместе двинулись по пути совместного, нераздельного блаженства в том, что называется интимным общением. Общение наслаждением. Даю ей блаженство и радуюсь, что ей так хорошо от меня. Радуюсь ее первым наслаждением. А она, блаженствуя, окружает меня лаской, сладостью и радуется, что мне волшебно в ней. Красиво. Восхитительно! Искренне.

Ира обеспокоено спросила:

- Как там?

- У тебя, Ира, прелесть! Радующее меня и располагающее к тебе тело, на нем прекрасна каждая мелочь. А звёздочка волшебная! – воскликнул я, умиляясь.

- А она не противная тебе? – уточнила Ира.

- Ира, ты моя женщина! И целочка. И вся моя! Значит, запах тела и запах звёздочки мне нравятся. Мне не то что приятно увидеть это, а – восторг! Девочка моя, даешь мне невыразимое блаженство только своим видом, присутствием.

- Я твоя женщина? Хорошо...

- Запомни, Ира, мои восхищенные слова. Любуюсь твоей целочкой. Она в тебе удивительная, как две сложенные ладошки, прикрывающие и хранящие входик в твое естество. Алые, нежные, но тугие. Пылающая целочка.

Да, сколько в звёздочке радующих и привлекающих приятных подробностей! На ней прекрасна каждая мелочь: и пушок, и складочки, и впадинки, и блестящие гладкости, и матовые выступы. Я брал осторожно пальчиками одну малую губку, легонько ее натягивал, все складочки разглаживались, она становилась гладкой, алой и просвечивающей!! Полупрозрачные лепесточки девичьего трепетного цветочка! Фантастика! Потом так же с другой. В предвходии все стеночки ощупал, погладил, поводил по нему пальчиком. Целочка на входике притягивала глаз и манила, манила всего меня. Я легонько поводил по ней пальцем. Вернулся к большим губкам и размашисто водил по внутренней плавно-выгнутой стороне. Капюшончик легонько прощупал, приподнял его, отодвинул, обнажая девичий, никем не троганный клиторок. Он умилял своим не таимым пылом и ожиданием ласк. Для мужского глаза распахнутая девичья звёздочка невыносимо привлекающая. Алость, нежность, влажный блеск, упругость, распираемость, гладкость для скольжения и зубчики для сладкого касания вызывали страстный огонь в теле. Этот немощнейшей девичий цветочек не скрывал приготовленного мне блаженства, его хотелось бесконечно лапать глазами, целовать без остановки, дышать и дышать его ароматом, приникнуть к нему, чтобы он стал еще ощутимее и полнее. А слиять его уже в последнюю очередь, когда вполне насытюсь любованием. Да и тогда... стоит ли?! Не сохранить ли его для вечного любовного созерцания?

А сама девичья звезда манила послиять ее, обещала волшебное наслаждение. Не мне, а нам! Это же показывает Ира своим открытым взглядом любящих глаз, свободной позой, ждущими поцелуя приоткрытыми губками. Выше, над предвходием выступал из капюшончика маленький, полупрозрачный и налитый густо-алым желанием клиторок. Крошечный, по-девичьи скромный, но так явно источающий желание! Он вроде острия, на который собирается непогашенная девичья страсть. Он распираем был нетерпеливым, увлекающим слияться желанием: чтобы эту девичью звезду выслиял струй! Его тончайшая кожица и полупрозрачность просили о нежности и бережности, а упругая напористость, с которой он высовывался из-под капюшончика и заглядывал во влажное предвходие, призывала слиять девушку страстно и сильно. Непременно, говорил клиторок, выслияй эту разгоряченную девичью звёздочку со всем пылом, на какой способен. И даже больше! Тогда она тебе подарит невиданное блаженство. Это ведь звезда страстной и влюбленной девушки и целочки! Она светлая, наивная, легко идет за тобой, доверят; вы будете блаженствовать как одно, ее блаженство будет целиком твоим, как и она сама; она хочет и все доверяет делать тебе! Выслияй ее, и она подарит тебе благодарно всю себя со всем своим безмерным счастьем.

Не поднимая головы, любуясь целочкой, сказал Ире, чтобы она поняла мои чувства и не тревожилась:

- Какой волшебный аромат у твоего тела и девичьей звёздочки! Его вдыхать ненадоедающее блаженство! Им невозможно насладиться до конца, хочется еще и еще. Любоваться и дышать восхитительным, сладким, манящим, наслаждающим, волшебным девичьим цветком, ожидающем слияния! Звёздочки, созревшей, пылающей и распахнутой для меня. Больше ничего уже не надо, этого хватит для наслаждения. И вся ты нежная и соблазнительная. Пылающая и желанная. Ничего уже не надо, этого достаточно: таять от блаженства предвкушения, но не переходя к нему! Мне не воспользоваться тобой хочется, а все свое восхищение передать тебе. Ответить на твое горячее желание, но чтобы участвовала. Только вместе! Радует твоя страстность и готовность, Ира, значит, у нас все получится, ты чувствуешь меня и умеешь слияться. Звёздочка твоя восхитительная, сладкая, манящая, наслаждающая, волшебная. Я ее расцелую, буду ласкать языком и замирать от наслаждения твоим блаженством!

Пощипал губами малые губки, поводил язычком по стеночкам предвходия, дотянулся до целочки и бодро потеребил гребешочек. ЦелУю целочку! Водил по кругу язычком, толкал в самый гребешочек, гладил каждую его сторону и быстро ударял по зубчикам. Заполнил языком все узкое девичье предвходие, распирал им тугие стеночки и нажимал на гребешочек, чуть проникая кончиком в целочку. Раздвижение входика намекало девочке на сладострастие и блаженство, которые заполнят ее, когда вот таким же образом целочку раскроет моя головка. Ира положила мне ладонь на голову, тихо гладила, с замиранием вздыхала. Милое доверие и горячая страсть: слияй, наслаждайся, любимый, и я с тобой!

Целочка давала Ире нежные волна обволакивающего наслаждения, а сладострастие хранил клиторок. Переместился и втянул его в рот. В основном просто посасывал клиторок, втягивая и выпуская, а Ира двигала моей головой вверх вниз. Совсем немного, но клиторок задирался при этом. Каждое такое движение вызывало у нее остановку дыхания. Скоро Ира должна кончить. Первый раз в жизни испытать настоящее сладострастие. Не то неполное, что вышло в лесу через одежду. Рад был за нее, счастлив, что именно я ей это даю, возбуждало чрезвычайно. Ира схватила нежно за волосы и тискала, перебирала, вздыхала, вздрагивала, посильнее прижала к себе голову, сама подавала бедра вперед. Ира была захвачена своим блаженством, прочее отодвинулось вдаль.

Опустил руку и взял струй. Неспешно оглаживал его от головки к корню, задирая венчик при обратной движении. Сделав несколько таких движений, останавливался: хотел кончить вместе с Ирой. До сладострастия оставалось несколько энергичных и частых задираний венчика. Ира замерла, прижав сильнее меня к себе, а я начал часто, как могу, втягивать клиторок и выпускать. В ответ Ира вздрагивала, потом стала непрерывно дрожать, напряглась, развела бедра как могла широко, приподняла свою девичью звиздёночку ко мне, тихо-тихо вскрикивая: о! о! о! о! о-о-о-о-о! Я преисполнился восторга и нежности к этой милой, доверчивой девочке, увлеченной ошеломительным для нее наслаждением. Первым! Распахивает и свою звёздочку, и всю себя передо мной, чтобы принять меня, несущего ей блаженство, слиться, вместе унестись. Ее сладострастие передалось мне, достаточно было потянуть один раз кожу к корню, натягивая уздечку, чтобы и у меня тронулась лавина. Не хватало ощущений в головке: она же ничего не касалась, от этого сладострастие казалось пустым. Сжал головку в кулаке, будто это слияемая девичья звёздочка. Тоже стремился слиться с нею, нежной и дарующей блаженство, объять ее и быть в ней.

У Иры раньше закончилось сладострастие. Она опустилась, отпустила мою голову. Мое же длилось и длилось, подпитываемое и несильным потягиванием уздечки в нужный момент, и, главное, ароматом и касанием как девичьей звёздочки, так и тела кончившей девушки. Не имея уверенности, что Ире приятно теребить клиторок после сладострастия, я вернулся к целочке, ее гладил язычком и вдыхал запах.

Когда все эхи сладострастия затухли во мне, забрался на кровать, растянулся. Ира прижалась ко мне, ласково и радостно касаясь моего лица, глядя в близкие глаза и горячо восклицая:

- Милый! Любимый! Чудо мое! Какое ты у меня чудо! Мне хорошо было, сказать не могу как. Просто счастье!

- Ира, очень рад, что дал тебе такое наслаждение! Мне было очень приятно. Ловил твои вздохи и радовался. Дарю сладкие мгновения замечательной девушке! Отдыхай. Мне очень хорошо было, и сейчас нежно. Милой, прелестной девушке подарить сладострастие! Лежи, я тоже.

Тихо гладил ее, целовал в лобик, Ира лежала с закрытыми глазами и очень счастливая, не скрывая этого и не тушуясь. Повернулась и уткнулась ему в волосы...

Проснулась Ира первой. Такой счастливой она себя никогда ранее не чувствовала. Счастье и блаженство. Ей было хорошо во всем: тело заполняла сладкая-пресладкая нега; душа наполнена радостью: ее любимый сопит рядом, они стали близкими так, как сказать невозможно; в мыслях царил поразительный покой и согласие: отсутствовали мысли о ежедневных хлопотах, не было сожалений о досадных просчетах и ошибках, не беспокоили пессимистические ожидания грядущих событий. Ровное и безмерное, как синее небо, счастье окружало ее, и она в нем!

Конечно, наступит завтра и принесет свои заботы, ясно понимала. Но это завтра было дальше, чем самые дальние галактики – его не существовало. Завтра оно возникнет, а сейчас у нее под боком сопел любимый: это было важнее. Он начал похрапывать, Ира нежно погладила по волосам, назвала по имени. Он затих, а через минуту и проснулся. В ту минуту тихого лежания у нее в голове возникла мысль:

- Ну как, пойдешь домой?

- Зачем? С ним – счастье!

- А храпеть опасаешься? Он храпел.

- Какая ерунда!

- Говорила же: выслиять тебя надо, и все пройдет!

- Он меня удовлетворил, затопил сладострастием, а сам как-то не желает. Струй слабый, а то стоял постоянно. Отчего?

- Значит, кончил тоже. Может, от твоего девичьего сладострастия. Скорее – сам поласкал и кончил.

- Зачем?

- Откуда мне знать. Я – твоя звезда. Разумная! Ни один мой совет не оказался неверным, заметь! Следовала бы им – раньше и быстрее получила все.

- Как с этим быть? Будет и дальше сам себя? А я?! Хочу ему дарить такое же наслаждение. Дарить ему, как он мне. Неужели я хуже? Я же ему все готова!

- Спроси. Сейчас можно все!

- Да, верно. Я ему – все без всякой утайки. А он – мне?

- Сомневаешься? Спроси сразу, вон просыпается.

Я проснулся, потянулся. Ира радостно потрепала по волосам, обняла, приникла. И сказала, что ее беспокоило:

- Мне кажется, ты кончил тоже. Без меня?

- Да. Настолько был возбужден тобой, что погладил – уже готово. Ждать не мог.

- Зачем ждать, вставлял бы.

- Ты целочка, Ира. С ходу точно не следует. Будет неприятно тебе.

- Ну и что! Зато тебе хорошо!

- Так если тебе неприятно, и мне не хорошо. Не могу слиять тебя так, что тебе неприятно. Пойми это, Ира.

- Я как бы тобой отстраненная от этого. Мне делаешь, а до себя не пускаешь. Обидно.

- Еще причина, Ира: твое сладострастие. Так бы мы порознь кончили, но вместе сильнее, мощнее. Твое сладострастие добавлялось к моему. Не переживай, будет у нас настоящая. Ничего нет слаще звёздочки, а твоя девичья да с твоей страстью! Не пренебрегаю тобой, берегу тебя для самой лучшей слияния.

- Выслияешь, да? Чтобы со всей силой, как ты умеешь.

- Да. Не жди приглашения, ласкай меня, как тебе хочется и когда хочется.

- Ты мне даешь, а я хочу давать блаженство тебе. Как подумаю: ты кончаешь во мне, я тебе это все дала – счастье меня накрывает.

- Но целочка у тебя очень красивая. Будь возможно, оставил бы ее для эстетического интимного наслаждения. Твоя целочка – истинный девичий цветочек, распускающийся бутончик. Смотреть, трогать, вдыхать запах девичьей звёздочки – лучше, чем послияться. К сладострастию добавляется эстетическое наслаждение.

- Понимаю. Только невозможно никакой самый красивый цветок сохранить. Не дашь распуститься, зацвести, он не останется вечным бутоном, все равно усохнет и отпадет. Самое лучшее, что возможно: естественный ход. Любоваться, как распускается, любоваться распустившимся и сохранить в памяти навсегда, – рассудила Ира очень здраво. Уточнила: – Можно все у тебя трогать, брать?

- Мне только приятно будет. Я же тебя не спрашиваю, так и ты.


Я потянулся и отметил:

- Сейчас они будут ужинать. Обнаженными. Ира, как ты, будет нежно трогать его, ласкать, удивляться струю, неосознанно дразнить своим прекрасным телом. Как ты, она ходит по комнате, наклоняется, поворачивается. Ей приятно показывать себя, это разогревает и волнует. Девушка всегда была зажата, а теперь можно – и это ее мужчине нравится! Вообще-то это ее удивляет: ну что в этих некрупных сиськах! Да и попка простая и обычная. Но так приятно быть любимой и любуемой! Она готова вертеться перед ним без устали. Ну чего это описывать, точно так было с тобой. Давай пропустим, а то не успеем.

- Верно, очень приятно. Удивительное твое качество. Того интересовала только мое влагалище. А тебе все нужно: и грудь, и плечи, и волосы, и попка, и животик. И не только тело, тебе интересно, что я думаю, что рассказываю. Не представляла, что могу так интересовать мужчину. Не знала до тебя, как это приятно, заводит; твое любование мной как нежные поглаживания. Только обычное поглаживание где-то в одном месте, а любование – как поглаживание сразу всей меня; серьезно, прямо ощущаю осторожные  прикосновения на спинке и шейке, на бедрах и на попе, на сосках и на веках. Особенно чувствительна к взглядным прикосновениям звезда. Куда глянешь, там коснешься. Но ты прав, выйдет слишком долго, пропустим. Главное, как с целочкой будешь первый раз. Заинтриговал уже. Пусть ужинают.

- Ты потом расскажи, как у тебя было первый раз. Идет?

- Не очень хочется вспоминать... хорошо, расскажу, – подумав, Мила спросила. – Ты обронил забавное определение: звезда разумная. А как будет это по-латыни? Или все забыл?

- Погоди... Сейчас... Вот: cunnus sapiens. Но это приличное слово. А если именно звезда, то будет: fossa sapiens. Выбирай, что нравится.

- Ты и материться умеешь по-латыни?!

- Неизвестно, как вживую сквернословили древние. Но их неприличные слова приведены в словарях. Зачем тебе захотелось знать?

- Твоя оригинальная находка "голос звезды" нравится. За этим что-то есть. При сомнениях в делах личной жизни у меня тоже бывают странные мысли, которые я не думаю, сами появляются. Циничные, кондовые, и всегда верные! Когда раздумывала, как быть с тем, мысли мне говорили всякие гадости.

- Какие? Любопытно узнать.

- Про него то самое, что я потом сама говорила: козел вонючий, дебил, трахатель. Про меня примерно то же, что ты про Иру: тебе хочется слияться, ищи мужчину сама, не соглашайся на того, кто подошел. Тебя выбрала моя звезда: иди к нему. И вопрос о смысле она произнесла. Я бы такое не посмела спросить у совсем незнакомого. Для здешних это вообще неприличный вопрос, усвоила уже нормы. Пойдем и мы обедать, а? Пора, уже сильно голодная, – переключилась Мила на насущные дела.

Мила взялась готовить обед по-серьезному, а не жевать холодные бутерброды. Накинула мою рубашку, которая прикрывала только попку и хлопотала у стойки. Я разгорался от ее вида, прикрытая доступность возбуждала. Хватал ее за попку или сиськи, когда она подходила к столу. Иногда Мила отвечала: поворачивалась и страстно обнимала локтями, не выпуская из рук кухонные приборы. Или терлась прохладной попкой о лобок.

После сытного обеда мы, отяжелевшие, развалились на кровати. Полежав, обнялись, укрылись и заснули. Я прижался к спине Милы, одну руку вытянул, и Мила на нее легла, другой через животик накрыл ее звёздочку, пушистую и мягкую, положив палец в теплую и влажную ложбинку между губок.

Отдохнув, мы еще повалялись и поболтали, затем Мила резко оставила треп и сказала:

- Давай.

Струй отдохнул и легко встал под ее незатейливыми ласками. Она оделась на него и немного понасаживалась. Затем уселась, опершись на мои колени, и приготовилась слушать.