Писатели и спорт

Казалось бы – где слово, и где – мускул? Слово – легкое, трагическое, смешное, любое: для него нужно только воображение и ручка или карандаш. Но многие писатели ценили мускульное усилие, спорт, даже писали о нем.

Вот Александр Пушкин: из лицейских тетрадей – прямо в боксерскую стойку. Князь Вяземский записал: «Пушкин учил меня боксировать по-английски».

Выражение «боксировать по-английски» в контексте пушкинской эпохи означало кулачный бой по строгим, научно обоснованным правилам, который принципиально отличался от традиционных русских народных забав – драк «стенка на стенку» или стихийного рукопашного боя.

То есть бокс был еще новинкой.

А еще Александр Сергеевич, как известно, с отменным изяществом владел не только гусиным пером, но и французской рапирой. Эта наука была привита ему еще в Лицее, где юный поэт послушно перенимал аллюры и выпады у самого Вальвиля, признанного кудесника клинка. Некий прапорщик Лугинин, имевший случай скрестить оружие с Александром Сергеевичем в душном, пыльном Маниве кишиневской ссылки двадцать второго года, с досадой и восхищением вспоминал, как этот курчавый, стремительный человек вдруг нанес ему – сквозь неловкую защиту – весьма чувствительный, сокрушительный удар в самую грудь.

Впрочем, в те времена Пушкина видели и прогуливающимся с железной палкой весом в добрых полпуда. Всем расспрашивающим знакомцам он пояснял эту странную ношу чисто практическим соображением: мол, столь обременительная тяжесть необходима лишь для того, чтобы пальцы, держащие пистолет, обрели гранитную неподвижность, а рука – не дрогнула в роковой миг.

Я здесь, Инезилья,
Я здесь под окном.
Объята Севилья
И мраком и сном.

Исполнен отвагой,
Окутан плащом,
С гитарой и шпагой
Я здесь под окном.

(А.С. Пушкин, 1830 г.)

Но вернемся к боксу.

Город Одесса. Порт. Ссылка. Коллежский секретарь Александр Пушкин, – в черном сюртуке, с тростью, с непокорными курчавыми бакенбардами, – ходит по причалам, глядит на море. Море качает чужие корабли.

С кораблей на каменные набережные сходят матросы – заморские, чужие, просоленные, в татуировках. Англичане, французы, левантинцы. Люди бывалые, люди жестокие, те, про которых в народе говорили коротко: «Не дураки подраться». Они принесли с собой драку – не русскую стенку, не кулачный бой под гармонь, а иную, заморскую потеху. Уличные низы, портовая рвань, босяки – жадно перенимали эти хитрые, злые приемы. Хлесткий удар. Уворот. Рождался новый быт, рождался новый язык гаваней.

Владимир Даль – лексикограф – запишет позже в свой огромный словарь простонародное, корявое, соленое словцо: «боксать». И пометит строго: «Употребляют в русских гаванях, говоря о драке и задоре заморских матросов».

А Пушкин первым в Империи введет в оборот это слово – «боксовать». Не в стихах, не в ямбах, а так – вскользь, пером по бумаге, в черновике, в неоконченной критической статье. Бросил слово в русскую словесность.

Из Тынянова про Пушкина: «...И ходил он пешком, и дрался на дуэлях, и мускул его был крепок, как ямской кнут».

Но ладно, Пушкин, но – Блок. Туманный символист. Но он покупает французский велосипед «Клеман». Зачем поэту велосипед? Велосипед – это геометрия, побеждающая хаос. Скорость – это новая метафора.

Но самое неожиданное – это спорт у Мандельштама, маленького, нервного. И тем не менее такое стихотворение у него есть. Про футбол.

Осип Мандельштам «Футбол»:

Телохранитель был отравлен.
В неравной битве изнемог,
Обезображен, обесславлен,
Футбола толстокожий бог.

(Фрагмент, 1913)

А вот и Маяковский. Тяжелый. Играет в бильярд, как в войну. Но самое интересное (и тут опять привет Пушкину), он же – и натягивает боксерские перчатки.

Двухэтажный деревянный барак, где пахло мастикой, сырой кожей и тем специфическим, слегка солоноватым, что бывает лишь в атлетических залах. На нижнем этаже, под аккомпанемент железа, пыхтели подопечные Яна Спарре; наверху же, в разреженном пыльном воздухе, укрощали иную, летучую субстанцию кулачного боя.

Именно туда один знакомый и привел этого громоздкого, хмурого юношу, обладавшего – по наблюдению кого-то из современников – басом соборного протодиакона и тяжелым разлетом плеч, выдававшим в нем прирожденного бойца.

Его представили молодому тренеру Ивану Богаеву, чье имя еще не обросло будущими лаврами заслуженного советского наставника. Будущий трибун сразу же, с барственной небрежностью, переиначил его имя на грузинский лад: «Я буду звать тебя Вано».

Богаев, чье русское ухо слегка покоробила эта капризная фамильярность, смолчал и лишь протянул неофиту, уже успевшему облачиться в просторный, отливающий дешевым глянцем синий сатиновый костюм, обыкновенную веревку. Скакалку.

Но прыжки через скакалку решительно не давались поэту. Он путался, спотыкался, его огромные ступни казались прикованными к грубым половицам барака. Зато в ударах его сквозила та же сокрушительная, плакатная прямота, что и в его ломаных стихах.

Хук Маяковского обладал весом и траекторией падающего бревна. Во время одной из тренировок брезентовый снаряд, туго набитый ветошью, не выдержал этого яростного натиска, лопнул по шву, и из него, словно внутренности раздавленной куклы, посыпалось серое тряпье. Поэт на мгновение застыл, уязвленный собственной разрушительной силой, однако девятнадцатилетний «Вано» поспешил великодушно утешить его: «Ничего, зашьем».

Владимир Маяковский:

Никто не спорит:
летом
каждому
нужен спорт.
Но какой?
Зря помахивать
гирей и рукой?
Нет!
Не это!
С пользой проведи сегодняшнее лето.
(…) Жир
нарастает
тяжел и широк
на пышном лоне
канцелярского брюшка.
Служащий,
довольно.
Временный жирок
скидывай
в стрелковых кружках.
Знай
и французский
и английский бокс…

(Фрагмент стихотворения, 1927)

Спорт этот привлекал Маяковского своей геометрией, но втайне пугал его самого. «Я драться не смею. Если начну, то убью». И все же латентная агрессия порой прорывалась наружу: в затяжной, мучительной осаде сердца Лили Брик он однажды пустил кулаки в ход, изрядно поколотив какого-то навязчивого соперника.

А вот Цветаева любила ходить пешком. У нее даже есть стихотворение – «Ода пешему ходу».

В век сплошных скоропадских,
Роковых скоростей –
Слава стойкому братству
Пешехожих ступней!

Все;утёсно, все;рощно,
Прямиком, без дорог,
Обивающих мощно
Лишь природы – порог,

Дерзко попранный веком.
(В век турбин и динам
Только жить, что калекам!)
…Но и мстящей же вам

За рекламные клейма
На вскормившую грудь.
– Нет, безногое племя,
Даль – ногами добудь!

Шаг. Еще шаг. Поезда? Автомобили? Нет. Мой спорт – Одиночество. Две ноги – и холм. Две ноги – и обрыв. В Чехии – в гору, сквозь черную хвою, сквозь колющий кустарник. Не ходить – лететь подошвами по земле.

Но самый главный спортсмен русский литературы – Толстой. Лев Толстой в Ясной сел на велосипед в семьдесят лет.

Что уж греха таить – стар. И горе у него, в черных углах дома притаилось: Ванечка умер, маленький, прозрачный мальчик, растаял, как вешний лед.

Но вот – чудо. Из-за границы, от англичан, с пароходов, сквозь таможни и порты, привезли машину. Самокат. «Ровер». Железо, спицы, резина. Граф выходит на двор. На нем блуза, порты, а в руках – эта американская, механическая чертовщина. Вокруг – бабы, мужики. А Лев Николаевич садится. Ногу занес – и поехал.

Спицы мелькают – чик-чик-чик. Крутится колесо. Граф едет. Лицо строгое, борода по ветру летит, как знамя. Корова дорогу переходит – он мимо нее, шурша резиной. Мальчишки орут: «Граф на колесе! Гляди, граф на колесе!»

А в дневнике, чернилами, по белой бумаге, корявым почерком: «Ничего не работаю. Велосипед…»

Любопытно, что и у нашего современника Александра Кушнера тоже есть строчки про велосипед:

А мне, мне скрасил жизнь сверчок-велосипед,
Сверкавший спицами, и я б не отказался,
Чтоб в мой предсмертный бред,
Двурогий, въехал он и как в ландшафт вписался.

Ну и как тут без Ахматовой?

Тогда, когда женское плавание сводилось к робкому, почти ритуальному омыванию лодыжек. В зеркале чужой памяти – сквозь призму записей Лидии Чуковской – есть:

«Вспомните этот крахмальный, многослойный вздор, в который замуровывали тогдашних барышень ради мимолетного свидания с прибоем: тиски корсета, глухой лиф, наслоения юбок и шёлковая броня сверху. Плюс – неизбежная резиновая обувка и кокетливый чепец. (…) И вдруг – явление чудовища, то бишь меня: холщовое платье на голое, худощавое тело, босые ступни. Я обрушивалась в морскую глубь, уплывая в лиловатую даль часа на два. Возвращалась, натягивала ткань прямо на мокрую кожу; платье ссыхалось от соли, заскорузлое, колючее, и я – растрепанная, влажная нимфа – мчалась босиком домой».

Её ихтиандрический дар, смешанный с ранним, капризным упрямством, порождал сюжеты почти мифические:

«Нрав у меня уже тогда был не из легких. Матушка отправляла нас на лодке в Херсонес – за тяжелыми, полосатыми арбузами. Предприятие, строго говоря, безумное: скорлупка наша выходила в качающееся открытое море. На обратном пути ленивое мое нежелание браться за весла вызвало бунт среди домашних. Меня осыпали упреками, перешедшими в колкий смех: "Везем, мол, товар – дыни, арбузы и Аню". Обида вспыхнула во мне мгновенно. Я просто ступила на лакированный борт и канула в пучину. Позже, дома, на встревоженный мамин вопрос братья безмятежно отзовются: "Аня? Выбросилась за борт". А я – ничего, выплыла, хотя бездна отделяла меня от берега огромная…»

Мне больше ног моих не надо,
Пусть превратятся в рыбий хвост!
Плыву, и радостна прохлада,
Белеет тускло дальний мост.

Не надо мне души покорной,
Пусть станет дымом, лёгок дым,
Взлетев над набережной чёрной,
Он будет нежно-голубым.

(фрагмент стихотворения, 18—19 марта 1911)

Иногда мне кажется, что это у всех у них был такой своеобразный тайный заговор против небытия.

Через пот, одышку, сбитые суставы и дерзкое плавание художники доказывали свое право оставаться осязаемыми в пространстве, которое уже стало сбоить, несло тревогу. Они как бы переводили метафизическую тревогу на понятный язык физической работы.

И еще… Снаряды ветшают, колеса останавливаются, а дороги неизбежно зарастают травой. Но этот чистый, выверенный каждым движением ритм в слове остается.

21.10.2026


Рецензии