Многоточие или следы на цыпочках уходящих слов

Повесть
Часть первая
Глава первая
     Пожилой мужчина оторопело глядел на знакомую могилу, вдруг ставшую чужой. Рядом со старым мраморным постаментом с именами его родителей торчал новый мощный крест. Крест возвышался и давил мраморной тяжестью на мраморную поверхность когда-то земляного холмика. На нём была закреплена табличка, указывающая, что здесь покоится прах мужа его сестры. Но как прах чужого человека оказался на их родовой могиле? Сестра четверть века была в разводе с мужем, имела на стороне женатых любовников, да и бывший муж её на долгие годы сошёлся с другой женщиной. Бывшие супруги не встречались, не испытывали ни желания, ни нужды во встречах. Их дети – хлипкий мостик – взрослели, мужали, обзаводились семьями. Никакие шквальные ветры судеб, казалось, не способны были прибить к родной могиле чужой прах и навечно закрепить его в ней. Закипая гневом, мужчина заметил, что имя на кресте покойного упирается в плечо его матери и теснит его. «Даже здесь он норовит расширить свои владения». Мужчина содрогнулся от неуместного на кладбище чувства мести. Но уже не мог сдержаться и заговорил вслух: «Простите, отец, мать, не знал, что над вами надругались, – и твёрдо пообещал: – Выселю инородца!». Никто его не услышал. Пустынные улицы кладбища утопали в венках из ярких искусственных цветов. Настороженная тишина неприятно давила уши. Постояв немного, мужчина протянул руки к старому надгробью родителей, коснулся его, погладил дорогие лица и торопливо зашагал прочь.
Звали мужчину Савелий. Савелий имел заурядную внешность, трудную в описании. Таких из-за отсутствия индивидуальности успешно используют в качестве сотрудников секретных служб. Но Савелий всю жизнь проработал бухгалтером в офисе и представлял собой всего лишь «офисный планктон». У сотрудников он не вызывал неприязни, как, впрочем, и особо тёплых чувств. Начальник долго не обнаруживал в нём ни старания, ни рвения к работе. И только за десять лет до пенсии его повысили, предложив место главного бухгалтера. В конце шестидесятых годов двадцатого столетия юный Савелий пережил первую трагедию любви. Теперь, после полувека исхоженных по жизни дорог, он отчётливо понимал законность той ситуации, при которой получил неотвратимый удар. Она была девочка-фифа с ленивыми, сонными глазами. Её нежный птичий голосок варакушки пленял, а вялое молчание при встречах было наполнено тайной. Однажды он пришёл на вечернее свидание в Карамзинский сквер и застал её в обществе подруги Мухи. (Муха получила это прозвище благодаря тонким длинным ногам в чёрных узорных колготках). Девушки сидели на скамейке и щебетали. Савелий шёл к ним с улыбкой и вдруг услышал своё имя. Он остановился в густых кустах медово пахнущей сирени. Сердце билось так громко, что Савелий боялся, его услышат, но замерло, когда громом небесным прозвучали слова:
– Муха, я балдею, когда он целует с дрожащими коленками. Только зачем он мне?
– Закадрила мальчишку – метр пятьдесят со шляпой – теперь нянчись с ним.
Обе расхохотались.
Савелий вырвался из зарослей сквера и, сломя голову, помчался по Гончаровой до Главпочтамта, где у дежурного окошка на втором этаже, запыхавшись, написал и выслал любимой коротенькую в четыре слова телеграмму: «я пережил свои желанья». Он любил красивые стихи, даже сам пробовал сочинять, как положено влюблённому в его годы, но получалось коряво, рыхло. Старые поэты, что досадно, уже использовали все слова нежности и любви. Из огромного стога тех завораживающих слов, ему не досталось ни соломинки, вернее, ни одного нового, яркого словечка. Прелестный образ девушки с годами истаял. Неосязаемый, как мрамор холодный, он обратился в образ богини и таким запечатлелся в сознании.
В прозе Савелий тоже был не силён. Хотя его отец-инвалид написал толстую книгу о бригаде морской пехоты, которая предназначалась для десантных действий. Отец рассказывал, как он, морской пехотинец Балтийского флота, получил тяжёлое ранение в засаде на ледяных торосах. Пулевое ранение правой руки связано было с повреждением крупных магистральных сосудов и нервных стволов. Руку отняли, болтался вместо неё зимой и летом пустой рукав. Савелий честно пробовал читать повесть отца, но чтение утомляло героическими переживаниями и неумеренным пафосом. До пятнадцати лет он не испытывал сыновьей привязанности к инвалиду отцу, писавшему прозу, резонно считая, что прозу писать легко, не надо ломать голову в поисках рифмы. Был Савелий малорослым, со слабой грудью, но с красивой кудрявой головой. Друзья за глаза называли его «шкет». А он ко всем обращался с нарочито-небрежным модным словцом «старик», родителей на улице обзывал «шнурками», вообще успешно пользовался сленгом, не желая прослыть «домашним». Однажды он возвращался с отцом из барахолки, где они по дешёвке приобрели у старика, разложившего прямо на земле свой немудрёный товар, набор ручных инструментов. Инструменты, видать, долго служили старику, но он не чаял от них избавиться и чуть не расплакался от счастья, когда отец вручил ему 11 рублей 75 копеек. От барахолки, расположенной в районе телецентра, до улицы Железная дивизия, где проживала семья Савелия, добираться надобно было трамваем № 4. Теснота в воскресные дни в трамвае буквально сплющивала людей. Молодёжь гроздьями висела на подножках. На одной из остановок вглубь трамвая прорвался здоровенный пьяный мужик, каких называли амбалами. Он не переставал изрыгать матюги, без сопротивления расталкивая локтями окружающих. От него несло перегаром и мочой. Люди морщились, отворачивались и молчали. Только отец, сидевший у окна, не выдержал:
– Прекратите! Вы не в кабаке, здесь женщины, дети...
Мужик на минуту уставился на отца безумным, пьяным взглядом и взревел:
– Ты на понт брать хочешь, падла!?
Через головы окружающих он вскинул тяжёлый кулак. Ударить отца не успел, потому что Савелий, стоящий рядом, выхватил из сумки плоскую отвёртку и снизу воткнул в волосатую руку. Мужик охнул, рука с капающей кровью упала. Савелий услышал визг женщин, почувствовал толчок остановившегося трамвая, и сразу стало свободно: народ кинулся к выходу, под его напором вывалился пьяный мужик. С того дня между отцом и Савелием возникла особая доверительная связь, укрепляющаяся с годами. Савелий тихо радовался, когда отец надевал праздничный костюм с орденами и не раз сопровождал его на демонстрациях, шагая со стороны пустого рукава отца. В бане он носил шайки с горячей водой, тёр заботливо сутулую отцовскую спину, а потом они сидели на траве, и Савелий покупал себе и разморённому отцу кружки с отличным бочковым пивом за 22 копейки. Отец не пил и не курил. Только в летний зной позволял себе и Савелию кружку пива.
С покупкой у старика на барахолке инструментария мужчины охотно принялись за ремонт в однокомнатной квартире старого фонда, недавно полученной от государства. До того жили в коммуналке. Начали ремонт с кухни. На два стальных гвоздя в стороне от газовой плиты повесили ящик для посуды. Отец намечал место для гвоздя, а Савелий крепко бил по нему молотком. В зале прилежный ученик закрепил на гвозде картину Левитана «Март». Яркая репродукция в деревянной рамке под стеклом обрадовала Маму. Но когда Савелий занялся разметкой на стене расстояний для железных петель огромного ковра, её охватил нетерпеливый трепетный восторг. Ковёр приобрели год назад на деньги от гонорара за книгу отца. Дорогой иранский ковёр тёплой охристой окраски с характерным орнаментом в центре в виде медальона скромно ждал, когда его откроют и повесят. Когда же, наконец, он обрёл место, его торжественная красота над кроватью родителей ослепила всех. Нютка, младшая сестра Савелия, погрузила лицо и руки в мягкую, нежную ворсистость и застыла. А над её кроваткой брат повесил маленький коврик – гобелен с рогатыми оленями и быстро, деловито пошёл спать на кухню. Он спал там на раскладушке при открытой форточке. Это было его постоянное ночное прибежище. Как здесь, в однокомнатной квартире, так и в коммуналке Савелий соблюдал условия тишины, опрятности и вставал раньше всех, чтобы никто не видел его раздетым, не застал надевающим рваные носки. Зимой Савелий порой просыпался с сугробом снега на волосах. Радостно стряхивал снег с подушки и волос, ставил на плиту чайник с водой. Но каждый раз чем-то огорчал Маму: то он напустил холод, то не убрал раскладушку, то не сполоснул чайник. Мама любила и холила десятилетнюю капризную Нютку-«ладнютку» за длинные ноги и прямые длинные волосы русалки. Савелия звала кудлатым, нечёсаным, ворчала, не растёт. Нютку Мама часто водила в магазин «Детский мир» для покупок ей платьев, шляпок, ленточек, а Нютка порой хныкала, отказывалась от обновок, потому что гулять по двору наряженной было скучно. «Скоро невестой станешь, привыкай к красивой одежде. Дерево листом красиво, а тело – одёжкой», – внушала Мама, готовя Нютку в невесты. Рассчитывать на получение ею серьёзного образования при малом усердии к учёбе было трудно. Савелий чётко разделял мир на мужской и женский. Потому привилегии в отношение к сестре считал нормой. Нютка была весёлой и красивой. Всё раннее детство он возил её на спине, катал на велосипеде, смирялся, когда она захватывала с его тарелки кусок сладкого пирога. При занятости родителей приходилось порой читать сестре сказки. Она таращила глазёнки, зевала и засыпала, держа его за руку. Но самым увлекательным было время, проводимое с отцом. Отец мог заинтересовать даже Сеньку Глушко, вернувшегося из колонии с розой на предплечье, что обозначало загубленную молодость. Сенька со скучающим видом пел под гитару блатные песни:
Ка-ин наш – му-жик хо-роший,
От-ва-лил мА-лень-ко гро-шей.
По-куме-кав так и сяк,
По-кана-ли мы в кА-бак.
Му-сора нас по-вяза-ли.
Мы на этом за-вяза-ли.
Отец как- то нёс в авоське картошку из базара, остановился, и вдруг в тон Сеньки пропел:
Все мы очень любим слушать,
Как играет эта пара.
Он поёт, ему послушна
Шестиструнная гитара.
Ребятня развернулась в сторону отца, а он устало присел на скамейку напротив Сеньки, утёр лоб клетчатым платком и спросил его:
– Слыхал об одноруком Гае Муции? Он на гитаре бацал бы не хуже, если бы двумя руками… Жил по понятиям.
Сенька насторожился, поднял голову.
– Только понятия были римские, – продолжал отец, – в доказательство, что не ЧМО, Муций собственную руку на костре сжёг.
– Ты духарик? – Сенька заулыбался.
Отец поднял картошку и пошёл домой.
– Где тот салага? – забеспокоился Сенька и загородил отцу дорогу.
– Я по фене ботать не умею. Слушать будешь на нормальном языке?
Сенька мотнул головой и отец, окружённый ребятнёй, рассказал, как этрусский король Порсен со своим войском окружил гордый Рим, желая превратить римлян в рабов, и как юноша по имени Гай Муций незаметно вошел в этрусский лагерь с намерением убить Порсена. Ему это не удалось.
Отец взглянул на часы, на Савелия, потрясённого сценой общения отца с пацанами, и вздохнул:
– Достанется нам, сын, от мамки! Обещал картошку к обеду принести.
– Чо, зашкварился салага Муций? – спросил Сенька, не скрывая интереса к событиям, хоть и далёким от его городского двора. (Дело-то было в 509-годах до н.э.)
– Нет, статус Гай не потерял, – возразил отец, каким-то образом понимая Сеньку, – наоборот, приобрёл! Чтобы доказать королю Порсену, что смерти не боится, а его презирает, подошёл к костру и сунул руку в огонь. Король Порсен мужеством воина-врага восхитился и отпустил его домой, в Рим. Вот так Гай авторитет завоевал, – внушительно закончил отец.
– А кликуха была у салаги?
– Как герою без кликухи? – усмехнулся отец, – раз осталась одна левая рука, его назвали Гай Муций Сцевола, то есть – леворукий.
– Атас, – одобрительно воскликнул Сенька.
Савелий был впечатлён не только рассказом, но и тем уважением, какое вызвал отец у ребят двора. Он знал, что наличие пустого рукава шпана во главе с Сенькой признавала за убожество калеки. Теперь возникла новая ассоциация, благодаря которой все прониклись к отцу почтением: он воевал и был леворуким. К нему немедля пристала кличка Сцевола. Отец это знал, но не возражал. Через несколько дней под напором патриотических чувств отец продолжил тему геройства:
– Было дело, ребята! Русский мужик во время войны с Наполеоном в плен попал, там ему, как рабу, клеймо на руку поставили. Он эту руку себе топором отрубил, врагам оставил, а сам сбежал на свободу. Главное – независимость! Никому не подчиняйтесь, только совести своей.
Про войну с фашистской Германией отец дворовым ребятам тоже рассказывал в свободные вечера, но скупо. Может быть, стеснялся казаться героем. У отца было много друзей в городе и ещё больше тех, с кем воевал и с кем всю жизнь переписывался. Никогда и ни о ком он не говорил со злостью, как Мама. Может, поэтому она называла его пентюхом и слюнтяем. Мама имела «задний ум», догадывалась, «у кого что на уме» и часто была права в самых худших догадках о людях, что повергало отца почти в отчаянье. Но оба любили родину, каждый свою, в которой родился и ту, в которой жил сейчас. Оба берегли честь семьи и гордились своими предками. Оба были честны, не покушаясь на наживу за счёт других. Савелий безотчётно был привязан к родителям, но любил по-разному: мать – с оттенком ещё не осознанной мужской снисходительности, отца – с уважением и гордостью.
…Прошли годы. Савелий женился поздно, в 32 года. Жена работала контролёром на Автозаводе в дерево-обделочном цехе. От завода имела комнатку в общежитии, а с образованием семьи получила однокомнатную «хрущёвку». Через год родился сын, квартира сразу наполнилась тревогами и непонятными для Савелия страданиями, связанными со здоровьем младенца. Мальчик рос и развивался нормально. Так считал отец. Но мать подозревала скрытые от бездушных, то есть отцовских глаз, коварные симптомы различных заболеваний. Она носилась с ребёнком по врачам, требуя подтвердить то один, то другой диагноз, название которых слышала по телевизору от доктора Юлии Белянчиковой. Если сын не отзывался на её голос, она поднимала проблему нарушения слуха. Если плохо сосал – тяжёлые функциональные расстройства животика. Позднее, когда мальчик дорос до первоклассника, но не проявил большого рвения к чтению букваря, мать объявила, что у него астигматизм. А когда в старших классах его стала одолевать явная лень, у него, по мнению родительницы, обнаружилось «эмоциональное выгорание». Таким образом, все пороки физического и духовного развития дитяти прятались в спасительные диагнозы. Савелий с самого начала был жёстко отстранён от воспитания дитяти нервозной женой. Он ссорился с ней, доказывал, что парень под подолом матери вырастет, как в неполной семье. Но в школе уже начались реформы образовательной системы с эффектом домино. при недостаточном государственном финансировании, начался отток учителей, приведший к падению качества образования. Введение ЕГЭ принуждало к зубрёжке, к натаскиванию при подготовке тем. А полное отсутствие творчества создавало впечатление выпуска из школы некого шаблона для работы. Сын Савелия всю жизнь показывал пещерный уровень эрудиции, что, однако, не помешало ему со временем успешно заниматься бизнесом.
                Глава вторая
Изначально пригретая Мамой сестра Нютка дважды выходила замуж, не оставляя квартиры родителей, и дважды разводилась. Третий муж, еврей по отцу, Игнат Новик, отличался сметливостью и проворностью, что соответствовало запросам страны на пороге развала. Время породило людей, генерирующих креативные идеи, суть которых сводилась к обогащению. Бизнес-креативная мышца Игната была мощной и гибкой. Он оказался отличным риелтором, владеющим способностями психолога и дипломата. Юридические навыки и умения заполнять договора Игнат приобрёл в процессе работы с клиентами. Шумный и громогласный Игнат был старше Нютки на двенадцать лет. Он вносил в квартиру незнакомые понятия о росте цен на недвижимость и об оценке ликвидности недвижимости. Считая не без оснований, что рыночная стоимость квадратного метра чьей-то квартиры должна всех интересовать, он часто бесцеремонно разглагольствовал на кухне на эту тему. Слушателями кроме Нютки невольно становились её стареющие родители. Очарованная деловым мужем, массивная фигура которого занимала половину шестиметровой кухни, Нютка не замечала подавленность отца, его застывшее в скорби лицо. От второго мужа она имела бледного с сивыми волосиками семилетнего сына и теперь от третьего ходила на сносях. Мир её сузился до счастливой заботы о новом не рождённом ещё ребёнке и о своём здоровье. В магазине «Детский мир» они с матерью присмотрели распашонки. Но купили только десяток цветных фланелевых пелёнок, руководствуясь, во-первых, тем, что до родов покупать – плохая примета, а, во-вторых, – неизвестностью пола. Роды головастой девочки были адски тяжёлыми. Нютка вернулась из роддома бледная, подурневшая. Савелий с женой в честь рождения племянницы явились в дом с подарками, при вручении которых когда-то чудесное смуглое личико Нютки нездорово вспыхнуло. Полулунные глаза засияли радостью, и она, прижимая к груди вожделенную мечту, польские духи «Быть может», потянулась к Савелию с поцелуем. Савелий,  жалея её чуть не до слёз, горячо  обнял сестру. Гости оставили, кроме того, на трельяже комок чёрного натурального мумиё – панацею от всех болезней. Для новорожденной был куплен  крохотный розовый костюмчик из хлопка.
В однокомнатной квартире с проживанием шести человек из трёх поколений, отец не мог писать. Природная терпимость к быту однажды отказала, и он сорвался до крика:
– Это балаган или квартира? Разговоры о купле-продаже, постоянно занятые ванна с туалетом, закрытые наглухо окна, чтобы детей не застудить… А я задыхаюсь! До меня вам дела нет, ироды?
Отец провёл раннее детство в семье бабушки-кулугурки, так звали на деревне староверов, и слова из дозволенных ими ругательств в минуты отчаянья вырывались, вспыхивая в памяти.
– Ты детей иродами зовёшь, вояка-забияка? – напустилась на него Мама, – а где была твоя партия, которая обещала коммунизм? Дождался? – Мама резко подняла руку в сторону отца с комбинацией из трёх пальцев, – сколько раз просила: поди, поклонись «золотой рыбке», то бишь, партии своей, попроси «двушку»…
Непритязательный отец никогда не спекулировал инвалидностью, орденами и за помощью к государству не обращался. На переживания жены по поводу Нютки, которая «без мужика не проживёт и сюда приведёт», резонно отвечал:
– Настоящего мужчину в примаки не заманишь. А дочь благоразумной быть должна.
Нютка не проявляла благоразумия. Ей нравилась опека матери, её хлопоты и нежное участие в каждом повороте судьбы. Здоровый эгоизм побуждал к удовлетворению многих приятных желаний: вкусно покушать, в волю нагуляться с подружками, беззаботно засыпать с уверенностью в счастливый завтрашний день. Даже рождение первенца не выбило её из привычной колеи, потому что Мама, стараясь избавить её от неизбежных забот, сама стирала пелёнки, укачивала внука и отзывалась на его слабый писк. Ребёнок, словно бы понимая, что он лишний, что нельзя беспокоить взрослых, рос тихо, незаметно, как мышонок.
Выпад с упрёком отца привычно и только на короткое время возбудил Маму, но крепко зацепил самолюбие Игната. Тот с первого взгляда мог показаться бесхитростным и простым, пока туго стянутый рулон иных свойств не развернулся.
– Нюта, я не намерен выслушивать упрёки твоего отца, но, знаешь, он прав. Глупая пословица «в тесноте да не в обиде». В тесноте толкотня, закон действует, кто кого сильней… Девчонка наша орёт, как иерихонская труба. Предлагаю переселиться ко мне в общагу. Чего скукожилась? Временно!
Игнат был непоколебим, испытывая к тестю пиетет и мужскую солидарность. Но избалованная Нютка заартачилась:
– Я здесь живу двадцать шесть лет. Сам в свою общагу переселяйся, а я останусь с мамой, – через минуту, всхлипнув, добавила, – и с детьми.
Мама грозно подступила к отцу:
– Дождался?! Семья дочери разваливается. Уж если не можешь терпеть близких людей, давай с тобой переселимся в общагу, а молодых здесь оставим. Их четверо, а нас двое.
Смущённый Игнат, узнав про такое решение, заверил тестя, что это временная рокировка.
– Девчонка, как иерихонская труба, ревёт. Факт, всем мешает спать. Через год-другой сюда вернётесь, обещаю!
Кухонную утварь вместе со столом Нютка отдавала охотно, а возле кровати с ковром, пристально взглянув на Маму, спросила:
– Ковёр снимать?
Прорезавшаяся жесть в голосе Нютки удивила Маму. Она впервые испытала перед дочерью что-то наподобие робости. Отведя глаза, коротко бросила:
– Оставь!
В 1994 году, в годину лихолетья на русской земле, не выдержав обвалившейся хулы на партию, а значит и на свою честно прожитую жизнь, отец умер. Хоронили в костюме, с которого Нютка предупредительно сняла крепко пристёгнутые ордена и медали. (Никто никогда не узнает о том, как однажды она их продаст в ларьке за неполные 600 рублей). Игнат в организации похорон принял живое участие, вложив часть дохода от последней выгодной сделки в необходимый обряд. На поминках за новым столом-трансформером гости видели сползающие с его толстых щёк слезинки.
– Не дожил тесть до исполнения моего обещания. Возвращаю его квартиру, семью свою переселяю…
Тут он замолчал, как бы замялся, отлично зная, что раздразнил обывательское воображение и вызвал вопрос, который немедленно и дружно последовал:
– Куда?
– Купил на Рябиковой «двушку», – выдохнул Игнат, удовлетворяя потребность в восхищении собой.
Савелий поднял глаза, уставился на зятя, не понимая, как можно говорить о чём-то постороннем, тем более радостном, когда рядом сидят три убитых горем человека. Игнат поменял выражение лица на приличествующее в такие моменты и добавил с искренним сожалением:
– Не порадовался за семью… а был отзывчивый и мог от личных удобств отказаться. Вы его знаете лучше меня, – обратился он к немногочисленным присутствующим, свидетелям его военной и мирной жизни. – Помянем!
У Игната после Нютки с дочкой, названной Региной, первыми по значимости были деньги. Ложились они на душу легко, совсем не по пословице – каменьями. Он родился с уже заложенными в генах деловыми качествами – оперативностью и коммуникабельностью, благодаря которым быстро влился в бизнес и приспособился к обстоятельствам. Это было воистину его время. Квартиру на улице Рябикова Игнат продал через год, недовольный тем, что под окнами разбили платную парковку для автомашин. Новую «трёшку на песках» сменила великолепная четырёхкомнатная квартира на улице Крымова. Нютка располнела, окончательно доказав с возрастом, что она любимица природы. Игнат обещал ей поездку на родину, в Житомирскую область, где из живых осталась тётка, но Нютка предпочитала отдых в Алупке у милейшей госпожи Небритовой, которая без устали восхищалась полулуньями её зелёных глаз и румяной смуглостью лица. В каждый приезд Нютка оставляла у хозяйки на ночь горластую дочь и встречалась с её женатым сыном очарованным ею с первого взгляда. Игнат, черпавший силы в бесконечных комбинациях купли-продажи квартир, вдохновляемый притоком денег, не упускал возможность использовать летний сезон, чреватый наживой. Зато зимой отправлялся на горнолыжные курорты Испании, в каталонские Пиренеи. Как-то раз Мама решилась спросить у Нютки, отправляющейся в очередной раз в Крым на «отдых», почему оставляет ей отрока сына, «ведь парнишка стал догадываться, что его не любят».
– Может, тебе трудно справляться с внуком? – готовясь взорваться, уточнила дочь, сверкнув глазами, – если не справляешься, я его пристрою…
– Нет, ещё чего! Я-то справляюсь, но парень… У него интерес к морю неописуемый, а Регинка травит, про дельфинов рассказывает. Не по душе мне, что врозь с мужем Игнатом отдыхаете, не к добру это. И что сына обделяешь вниманием, не по душе.
Нютка, красная от злости, рванулась к двери с уверенностью, что Мама остановит, но обернувшись, увидела поникшую женщину, сидящую у окна в позе пушкинской старухи у разбитого корыта.
– Кончила тираду? Или ещё что не высказала?
– Не высказала, – призналась Мама, – люди отдыхают от трудов, а тебя, какой «труд» замучил?
Она хотела бы продолжить, но дочь, громко хлопнув дверью, ушла. Вернулась через день, изображая покаяние.
– Мама, как скажешь, так и будет, сейчас поеду на вокзал, сдам билеты, – сказала решительно и выжидающе уставилась на мать.
Мама не выносила этот пристальный, требовательный взгляд. Она молчала, отвернувшись, медленно переживая мысль: а что, если и впрямь дочь сдаст билеты – беда! Весь год шишки валиться будут на её бедную голову. Чуть кто из них приболеет, на неё вина обрушится, потому как «не отпустила оздоровляться».
– Ты когда покупала билеты, меня спрашивала? Поставила перед фактом… А теперь чего уж? – Мама сделала движение рукой, каким отгоняют мух.
Нютка всё правильно поняла и заговорила – затараторила с тёплыми нотками в голосе:
– Мама, в сентябре мой любимый «бархатный сезон», а у твоего внука в сентябре школа, выпускной 9 класс! Через год и Регинка в школу пойдёт. Вот тогда на радость тебе «встану Я на якорЯ». Мне перевалило за 30 лет, ужас! И всё-таки, когда я с Регинкой-малинкой «на публике», я ещё молода, а парень мой меня ужасно компрометирует. С ним я уже старуха.
Нютка коротко хохотнула.
Ничего нет тайного, чтобы не стать явным. Вернувшись из Алупки, Регина в первый же вечер выдала свою мамулю с головой. То ли отчётливые приметы сумеречной осени, то ли какое-то своё глубинное переживание было навеяно на Нютку, но она явно пребывала в меланхолическом настроении. Игнат не мог налюбоваться на цветущую жену, раскинувшуюся в кресле. На низком журнальном столике, инкрустированном большой розой, стояла ваза с виноградом двух сортов, привезённых из Крыма. Через их сиреневого и золотого цвета полупрозрачную мякоть виднелись косточки. Семья после нежнейшей встречи сидела у камина. Регина качалась на отцовских коленях и отказывалась спать под предлогом скорой встречи с братиком. Чтобы развлечь родителей, она задала вопрос, оказавшийся роковым.
– Папа, бабушка в Алупке на ночь мне разные сказки рассказывала. Одну про колобок я не поняла. Знаешь, какую? Шёл дед к бабке, а она у печки с колобком…Колобок-то и укатил в лес. Что смешного? Все зачем-то смеются …
Девочка надула губки и хотела спрыгнуть с колен отца. Но он её удержал, заинтересовавшись ситуацией:
– Что- то мне невдомёк, дочура, где же ночью мама наша была?
– Она ушла куда-то.
Игнат со смехом обратился к сердито вспыхнувшей жене:
– И куда, на ночь глядя, ушла наша мама?
Ей бы ответить, как всегда, легкомысленно и небрежно, а она рванула дочь с колен мужа и повела спать. Игнат ещё не познал ревность, уверенный в себе настолько, насколько хватало мужских сил и добытых денег для обслуживания суженой. А того и другого было достаточно. Он умело делал деньги, строил прибыльные, всё чаще сомнительные финансовые потоки. Но занятый денежными оборотами, терял с женой душевную близость, которая между ними, возможно, и не существовала вовсе. Только что Нютка расстроила его планы на ночь раздражающим мозги поведением. Игнат прошёл вслед за нею в комнату дочери и, подходя, услышал, как она грубо выговаривает ей. А дочь отвечает плачущим голосом: «Не выдала я и не разболтала…». Игнат успокоил ребёнка и вывел Нютку, крепко держа её за локоть, в зал. Там уже сидел её понурый сын. Парень пришёл сказать, что не хочет с ними жить, ему нравится у бабушки, но она не согласна. Нютка с преувеличенной лаской обняла сына, спросила, почему поздно пришёл домой, и повела кормить на кухню, где облегчённо вздохнула: допроса с пристрастием сегодня не будет. А завтра она что-нибудь придумает.
На следующий день Нютка обрела прежнюю наглую манеру разговаривать с вызовом, «через губу». «Да, – заявила она, – я подружилась с местной женщиной, соседкой, ходила с ней в летний кинотеатр «Магнолия» на вечерние сеансы. И что теперь?» Нютка красиво пролила послушную слезу. Даже нос не покраснел. Разыгрывая оскорбление, она обратилась к мужу с вопросами, греющими его самолюбие. «Может зря я считала, что ты, Игнат, главный приз моей жизни, может я для тебя просто эстафетная палочка?»  И он ожил. Жажда освобождения от пут ревности в деловом человеке особенно сильна. Всё, что мешает делу, должно выбраковываться. Непривычно-сосущий холодок испарился из души Игната, и он с восторгом вожделения обнял прекрасное тело жены. Семейные отношения были восстановлены.
Впрочем, до идиллии их отношения не дотягивали. Мешала, как заноза, судьба сына Нютки. Парень внезапно вытянулся и приобрёл басовитые нотки в голосе. Он добился своего, живя у бабушки в тесной однокомнатной квартирке, пренебрегая очевидными преимуществами жизни с отчимом. Его серые, словно пылью покрытые волосы, жидкими космами спускались за ворот, он хипповал. Бледное прыщавое лицо редко посещала улыбка. Парень вспоминал деда с его мужской скорбью, с суровыми рассказами о Балтике и войне, на которой оторвало правую руку. Мечта о морских далях, о неизведанных просторах призывно звала, тянула из дома. Он не имел друзей, рос нелюдимым романтиком моря. Общался преимущественно с бабушкой и дядей Савелием, который и подсказал ему дальнейший путь. Путь был потрясающе головокружителен и поначалу представлялся парню обманчивым маревом. Но страсть имеет свойство гнездиться в душе, превращаясь в привычку и побуждая к действию. Окончив 9 классов, парень тайно рванул в Мурманск, и на удивление самому себе поступил в среднюю мореходку. Из скудной пенсии бабушка выкраивала небольшие деньги и высылала внуку. Нютка, сердито присоединялась к ней, вынужденная ограничивать свои потребности в шмотках и цацках.
                Глава третья
     Прошло время, рутина будней привычно захлестнула семейную жизнь Игната и Нютки, хотя в сердце Игната нередко навязчиво стучали слова плачущей дочери: «Не выдала я и не разболтала». Но они скользили по поверхности памяти и, словно пар, улетучивались в объятиях жены, всё более коротких. Нютка казалась мужу ленивой и расчётливой для измены. Но чего Игнат не предполагал в жене, так это её бесстрашия. Она не признавала внутренних моральных запретов и была далека от соблюдения каких-либо правил, идущих в разрез с её инстинктами и желаниями. Кроме того, в девяностых годах мораль укладывались в новые шаблоны поведения, связанные с социально-культурной эволюцией общества. В обществе всё чаще наблюдались мутации: семейные отношения сводились не к любви и верности, а к бухгалтерии. Появились «папочки»-официально признанные содержатели женщин с низкой моральной ответственностью. Нютка стала выходить на лестничную площадку, покуривать дорогие сигареты «Мальбора» с худосочным (по меркам Игната) соседом и переливчато смеяться, демонстрируя острые мелкие зубы пираньи. Молодцеватый тренер-сосед, нашпигованный скабрезными анекдотами, щедро сыпал их перед прелестницей с игривыми глазами-полулуньями.
– Я не курю, а ты когда «завяжешь»? – хмурился Игнат, – кончай ржачки с соседом.
Нютка, не поднимая бровей – верный признак неискренности – начинала хохотать, а потом, зевая, докладывала, что с тренером, работающим в городском бассейне, она договорилась об абонементе для Регины. Девочка с восторгом рассказывала отцу о голубой тёплой воде и дяде, который забегал в «лягушатник» учить её плавать. Игнат, по уши погрязший в очередной сделке, не заметил, как однажды в семье и в доме круто изменилось настроение. Сосед скупо кивал головой при встречах, жена прекратила выходы на лестничную площадку, а дочь – рассказы о бассейне. Позднее Игнату стало известно о внезапной тяжёлой болезни соседки.
Как-то ранним утром у дверей квартиры соседа появилась крышка гроба. И только тогда неожиданно и грубо обнаружилось, что рядом гостила смерть. Голая истина конечного результата всех усилий в жизни человека потрясла Игната. Он не знал жену соседа и не страдал о ней, но его возмутил сам факт немыслимого, неодолимого препятствия на утоптанном пути жизни. Не раньше, не позже так свирепо понятие смерти не проникало ему под кожу. «Если настоящее – короткий миг, в котором все удовольствия недолговечны, то надо жить на всю катушку, быть гедонистом – наслаждаться материальными благами и их накоплениями», – эта мысль сама собой уложилась в слова, став девизом. Игнат аккуратно вёл машину на своё рабочее место, в очередной раз радуясь силе новорожденного дня. «Дофаминовая петля» работы ждала его крепкую молодую шею, но ещё не душила. А город дышал после ночного дождичка влажным аэрозолем.
Нютка всё больше проникалась сочувствием к овдовевшему соседу, душевно и физически утешала его. Что делать? Она была полигамна, чувствовала острую, горячую потребность в новых ощущениях. Приходы матери её не радовали: то Мама требовала вернуть швейную машинку, то набор ручных инструментов, купленных когда-то отцом на рынке. Старую подольскую машинку фирмы «Зингер» просил у тёщи Игнат, когда ему понадобилось ушить джинсы. Машинка понравилась, и он её оставил себе. Во-первых, такого качества швейных машинок уже не найти, а во-вторых, тёща ею всё равно не пользовалась, в виду старческой близорукости. И набор каких-то плоскогубцев, сверл, отвёрток и гаечных ключей тёще не нужен. Игнат мог бы купить всё это даже вместе с дрелью, но зачем? Он помогает Маме, когда она нуждается. Недавно тёща пожаловалась, и он прислал человека, который за пять минут наладил сбор воды в туалетный бак. А телевизор сам принёс и установил, скромно заявив, что он новый. Новым он был когда-то давно, служил кому-то. Состоятельные жильцы иногда оставляли при переезде из старых квартир люстры, зеркала, мойки, горки, даже телевизоры. Этот, видать, и был из числа оставленных. По крайней мере, вызванный Мамой молодой телемастер, которому она с гордостью заявила о «подарке» зятя, хмыкнул, заглянув в металлическое чрево:
– Не новый телек – все пломбы сняты. В натуре зять твой, маманя, гнал пургу…
В этот раз Мама пришла радостно возбуждённая с телеграммой от внука. (Внук время от времени переписывался с ней и с дядей Савелием).
– Читай, ходит в море твой сын-курсант. Ждала его на летние каникулы, а он прислал вот что: «вошли средиземное море следуем Порт-Саид», – с трудом через очки-лупы прочитала Мама. То ли от натуги при чтении, то ли от оглушающего волнения она вытерла набежавшую слезу. – Где этот порт? В какой стране? Адрес его УПС Комиссар Полухин. Судно, видать, так называется.
Мама немного важничала от своих знаний про жизнь внука, стараясь не замечать, как ревниво хмурится Нютка. Регина прибежала из школы, закинула рюкзак и с радостью бросилась к бабушке, чуть не свалив её с ног.
– Я кончу 9 классов, обязательно к брату поеду, в Мурманск, – пообещала она, – там прикольно: полярные ночи, Северное сияние, олени в упряжках – клёво!
Девочка росла шумной, шустрой, несмотря на то, что услышала о себе однажды вздохи матери:
– Не знаю, Игнат, в кого у Регины нос, в кого фигура… Как ни одень – снафида.
– Зато хорошей женой будет. На неё пялиться, как на тебя, никто не станет, – отвечал отец.
Недавно Регина в опустевшей квартире соседа (все вещи умершей женщины были куда-то вывезены) обнаружила забытую толстую книгу «Справочник медицинской сестры по уходу», в которой увидела на одной из страниц рисунки каких-то извивающихся тварей. Под ними было напечатано – бледная трепонема. Но как поэтично, романтично звучало это их название! Девочка не успела закрыть книгу и выбежать. Вошёл тренер-сосед, дал подзатыльник и сердито крикнул вслед: «любопытной Варваре нос оторвали»…Вечером Регина спросила папу о «бедной трепещущей», потом точнее вспомнила, поправила себя, о «бледной трепонеме». Папа оторвался от газет и с испугом обернулся к дочери: «Где ты услышала такие нехорошие слова?» Потом он долго не мог успокоиться, спрашивал, как и почему его дочь оказалась в квартире соседа, обещал разобраться с вдовцом, но с Региной, на ночь глядя, заговорил мягко:
– Дочура, ты же слышала в школе о микробах. Это огромный мир невидимых существ. Они живые и умные, хотя безголовые. Они плавают у тебя во рту и в животе, и … везде.
Папа подбирал слова, а некрасивое личико Регины с пленительной живостью меняло выражение от восторженного до брезгливого.
В тринадцать лет Регина казалась ученицей младших классов. На уроках физкультуры её ставили последней. За громкий голос дали прозвище граммофон. Это были годы активного накопления знаний, формирование интеллекта, но он создавался вне семейных отношений. В маленькой семье Регины каждый жил исключительно своими интересами. Доходчивые ответы на запросы мыслей и чувств Регина черпала из книг. Её будоражили герои, преодолевающие тяготы судеб – «Зверобой» Купера, «Овод» Войнич, «Труженики моря» Гюго. Захватывал дух суровый романтизм и железная воля в схватке с волком в рассказе Лондона «Любовь к жизни». Будущее представлялось Регине фантастически геройским, наполненным неотвратимой борьбой. Откуда ей было знать о превратностях собственной судьбы? Но смутное, тягостное предчувствие будущих лишений временами повергало в реальную тоску. Интуиция питалась мелкими деталями в поведениях близких, и тогда её желудёвые глаза бесстрастно наблюдали житейскую муть. Её мать подолгу сидела у зеркала, укладывая светлые длинные волосы в высокую причёску. Сосед заглядывал «по делу», но «дела» у него обнаруживались, когда отца не было дома. Он и мать обменивались взглядами и «на минутку» удалялись в квартиру, где лежала теперь бесполезная толстая книга для медсестёр. Однажды папа пришёл домой раньше обычного, возбуждённый счастливо завершённой сделкой. Регина смотрела телепередачу «Городок» со Стояновым и Олейниковым, и папа хохотал вместе с ней. На столе призывно красовался большой торт в прозрачной фирменной упаковке и застенчиво выглядывала за ним бутылка вина. Папа уже был в редком для него состоянии лёгкого подпития.
– А где наша мама? – наконец, спохватился он, – где моя красавица?
– У соседа.
Папа соседа не любил. Он набычился, став ещё тяжелей и шире, рывком открыл дверь на лестничную площадку и взвыл от нестерпимо обидной догадки. То, что должно было случиться, случилось, потому что всё тайное когда-нибудь становится явным. Остервенело метался папа, набивая чемоданы «барахлом» растрёпанной супружницы, которая с визгом вылетела с ними за пределы четырёхкомнатной квартиры. Регина осталась с папой. Через полгода папа успокоился, пережив острую фазу ревности, и стал походить на буриданова осла. Как быть?  Без хозяйки – дом сирота, а с нею в доме – беда. Две равно трудные ситуации, из которых надо было найти одно рациональное решение. На работе над Игнатом потешались, как над всеми удачливыми людьми, к которым деньги слетаются наподобие птичьей стаи, и которые вдруг попадают в двусмысленное положение. «Не вздумал бы с окна выпрыгнуть наш Игнат, ему рога наставили, а не крылья», – осторожно хихикая, перешёптывались коллеги. Для решения проблемы Игнату собственной воли не хватало. Внешним толчком послужил отъезд тренера-соседа. Он исчез в неизвестном направлении. По первому же трубному призыву Нютка вернулась от матери к мужу-однолюбу и целых три года блюла себя, молитвой спасаясь от скверных похотей. В девяностых и двухтысячных годах даже бывшие партийные работники вдруг стали набожными. Атеизм утратил законную силу у политической власти, перестал цеплять за ноги желающих войти в Храм божий. Посещение церкви стало даже хорошим тоном. Но оставались упорные приверженцы безбожия, с неуместной иронией отзывавшиеся на новые веяния. У Савелия день воскресенья раз в месяц был днём похода к родным. Он посидел в гостях у Мамы, послушал в очередной раз жалобы на Игната, выпил чаю с беляшами (такие беляши только Мама пекла!). Её слёзная благодарность за принесённые лекарства, которые она заказала ему по телефону, была тягостной. Да, за лекарства он денег с Мамы не брал. Но разве он чужой и ничем не обязан ей?! Неохотно и ненадолго Савелий решил-таки заглянуть в богатую квартиру сестры. В череде календарных дней этот зимний воскресный оказался интересным. Он запомнился не как обычный, короткий и часто довольно бессмысленный он оказался ругательным. Племянница Регина обрадовалась ему и убежала, схватив пружинку-«радугу» в подарок от дяди и пакет с беляшами от бабушки. Игнат к шурину вышел пожать руку, после чего дал понять, что деликатно удаляется, оставляя близких людей для общения. Сестра скучно зевала, оправдываясь ранним подъёмом для посещения утренней Литургии. Савелия коробило ханжество сестры и вся обстановка холодной отчуждённости. Не раз, придя домой, он жалел, что не подчинился крику разума – уходи! И сейчас не ушёл, а зачем-то с пафосом стал читать свои стихи. Игнат снова вышел, проявил вежливость и послушал «крамолу». Савелий усердно декламировал:
…Всё ж
скоро печать отксерила
многотиражную ложь.
Что-де духовность нации
гибнет без веры в богов.
В ход пошли операции
по перестройке мозгов.
Нацию церковь исправила:
ханжество без границ!
Что же меня-то заставило
падать на землю ниц?
Игнат был индифферентен по отношению к религии, потому стишок Савелия его не зацепил, зато Нютка на брата фыркнула: «Нашёлся хренов сочинитель! Пиши про всё, что хочешь, а церковь не тронь».
– Похвально, сестра, что посещаешь дом Бога, – миролюбиво ответил Савелий, надевая ушанку из ондатры на красивую кудлатую голову и готовясь уйти, – но и в дом Мамы дорогу не забывай.
Нютка давно созрела для выяснения родственных отношений. Мама докучала ей, пока она, «изгнанная из апартаментов» (так Мама колко шутила над ней) вынуждена была находиться «в тюрьме» (это была ответная колкая шутка Нютки). Претензии Мамы сводились к беспардонному к ней отношению Игната. Она гневно мелочилась, упрекая его в пользовании легковой машиной, принадлежавшей ей по праву наследства. Да, ярко-оранжевая машина отца, выданная ему как ветерану ВОВ, официально принадлежит ей. Но она же не умеет ею пользоваться – водить, заниматься ремонтом, оформлять страховку. Да, её муж Игнат «втихоря» зарегистрировал машину на себя, не поставив «хозяйку собственности» в известность, в то время как у Мамы есть сын, и он имеет больше прав на пользование её временной доверенностью. Но он, олух Савелий, молчит, «как рыба об лёд», не заявляет своих требований. Он ни гаража не имеет, ни водительских прав. Мама мечтает, чтобы её, как барыню, вывозили в лес по грибы: много хочет – мало получит… Может деньгами от неё и брата Савелия откупиться? Нютка с наглым вызовом смотрела на брата, держащегося за ручку двери. Он всё ещё не решался на правильный шаг – уйти, хлопнув дверью. И тут вмешался Игнат, любитель огорошить:
– Уже продаю «копейку», – не статусная машина. Деньги подЕлите между собой.
Нютка вспыхнула, тонкие брови углом поднялись над переносицей.
– Мы что? Пешком на дачу ходить будем?
– На нашу плодородную ниву на «Ниве» ездить будем, – скаламбурил Игнат, на которого предчувствие крупной покупки действовало возбуждающе, как на пьяницу поход за бутылкой. Нютка, просветлев лицом, бросилась на шею мужа, оставив без внимания уход Савелия. Конец восьмилетней очереди на покупку личного авто был близок, уже дразнил обоняние. Нютка готовилась к семейному празднику.
– Зови своих, – одобрял Игнат, – чувство праздника должно быть обосновано не «красным днём календаря», а материальным успехом.
Старого «Жигулёнка» скоро продали. Конечный процесс покупки серебряной Нивы, машины-мечты, унизил Игната до крайности выдачей справок, возвращением чеков, изнурительной очередью на складе.
Для делёжки денег к общей радости, как считал Игнат, собрались в просторной столовой все родственники – Мама и Савелий. Нютка, сияя зрелой красотой, приготовила богатый обед. Но гости сидели понурившись, как на похоронах. Игнат, демонстрируя предельную честность, объявил, что «скинул тачку» за 6650 рублей и что на каждого наследника приходится по 2217 рублей. Тут Нютка не выдержала экзамен на благородство:
– Выдай, Игнат, поскорее деньги гостям, может, повеселеют…
Мама закачала поседевшей головой:
- Не возьму ни копейки! Мне не деньги нужны, доченька моя, а чтобы считались со мной, спрашивали у меня, прежде чем присваивать… – она замешкалась, не желая произнести нужное слово, закончила мягко, – прежде чем пользоваться моей добротой.
«Добрые о своей доброте молчат», – зло подумал Игнат, вскинув неприязненный взгляд на тёщу. Весёлое застолье грозило перейти в дрязги. Савелий поддержал Маму:
– Я тоже не за деньгами пришёл. Маму привёл, скучает она по семье нашей. Оставь, Нюта, сыну деньги. Да слетай в Мурманск, проведай его. Он к весне вернётся, телеграмму прислал «болтаемся Атлантике порт Глостер США».
Напоминание о сыне, которое неосторожно ввернул брат, окончательно вывело Нютку из себя.
– А пошли вы в баню!
В баню гости не пошли, разошлись по домам.
                Часть вторая
                Глава первая
Регина шла на работу с камнем в сердце, без желанной к ней охоты. Она предчувствовала развязку назревшего конфликта и не знала, как её предотвратить. Главный врач маленькой районной больницы, устраивая её в лабораторию, просил ликвидировать очередь на анализы, буквально поставил перед ней эту первоочередную задачу. «У нас в лаборатории уже не молодые работники. А вы, думаю, с новыми большими знаниями и с большим энтузиазмом. Дерзайте!» Регина  сама не понимала, как врачи могут обходиться без анализов, лечить больных, не имея «костылей», на которые они должны опираться, ставя диагноз. «Костылями» с доброй иронией в больнице назывались анализы. Лаборанты уже в первый день работы встретили её настороженно, почти враждебно. Её непростительная молодость вместе с тщедушной фигурой, совсем не скрашенной одеждой, не внушали уважения. «Замухрышка» – так её определили и называли между собой. Особую неприязнь Регина вызвала у санитарки с кокетливым именем Жанна, самой нарядной и красивой женщиной в лаборатории. Та судила о «бабах» просто: если «богато упакована», значит, достойна уважения. И наоборот. Других критериев оценки не знала. Санитарка Жанна жила в частном доме с мужем, содержащим свиней. Мясо он продавал по невысоким ценам, но «нужным» людям посёлка. В магазинах мяса не было. Полки заставлены были консервами «Завтрак туриста». А на базаре цены на мясо «кусались», Регина проходила мимо, даже не заглядывая на прилавки. Главный врач пообещал квартиру, а пока заселил её в общежитие. На третьем этаже с крутой лестницей проживало три семьи. В одной жил художник, известный по кличке «косой» (у него в самом деле одно глазное яблоко всегда было отклонено к носу), в другой – семья из двух пожилых тихих сестёр, а в третьей известная пьянством по всей округе Ксюшка-хрюшка. Художник с места в карьер сделал Регине предложение «руки и сердца», а Ксюшка, сидя в кухне на подоконнике, макала в стакан с водкой хлеб и болтала ногами. «Будешь завтракать? – спросила она, указывая головой на бутылку «Московской». Регина не ответила, ошеломлённая зрелищем грязной кухни с «завтракающей» жиличкой. Её маленькая комната вплотную соседствовала с комнатой Ксюшки-хрюшки, через щели которой проникали вонь и тараканы.
Первым делом, заселяясь, Регина купила электроплитку и тюфяк на железную кровать, стоявшую голой до пружин. Бельё постельное у неё отлёживалось в большой дорожной сумке, бауле. Там же теснились другие незатейливые принадлежности для житья-бытья, в том числе «наряды». Окно и полы Регина с трудом отмыла от грязи. Но когда повесила на гвоздики в старой раме окна белую тюль, убрала постель чистым бельём, а на тумбочку набросила цветную клеёнку, комната улыбнулась ей благодарно. На продукты денег не осталось, и она отправилась в недалёкий лес с тайной надеждой найти грибы. А грибы ждали её, выглядывая из травы на высоких тонких ножках. Их было много, и росли они не в лесу, а в поле. У них были хрупкие белые, мясистые головки-зонтики. Регина быстро вернулась и нажарила их. Тонко пахнувшие пластинчатые головки оказались необыкновенно вкусными. К ней с интересом заглянули тихие пожилые сёстры из третьей комнаты, повели носами, но увидев в углу на газете сваленные в кучку грибные остатки, запричитали: «Это же поганки! Отравишься, чадо, выбрось их, Христа ради!». Регина поняла, что угощать бесполезно и только улыбалась в ответ, радуясь насыщению грибами «зонтами». Так их называли микологи. В её профессиональные знания входил раздел прикладной микологии, науке о грибах, вредных для человека. Изучая их, она с интересом заглядывала и в раздел о съедобных грибах.
В первые же дни работы в лаборатории Регина самонадеянно разделила обязанности: кровь забирают уже работающие лаборанты, а подсчёт лейкоформул и все затруднения, связанные с другими анализами, решает она, выпускница фельдшерско-лаборантского отделения ульяновского техникума. Забор на анализы производился строго с 8 часов утра до 11. Позже этого времени больных выпроваживали. Регина терпела, не зная, как изменить ситуацию: очередь на анализы в позорном журнале не убывала. Она не выдержала, услышав в одно рабочее утро вопль женщины:
– Как мне успеть, когда живу не в райцентре, а в деревне? Автобусы плохо ходят, а дитя болеет. Утром еле собрала его, окаянного! Все пелёнки засрал, пока пеленала.
– Ставим вас на очередь, – монотонно-заученно отвечала лаборантка Зина, – не опаздывайте! Мы работаем по графику. И хватит здесь истерить! – прикрикнула она.
К ней подоспела Жанна, бесцеремонно вытолкала плачущую мать за дверь. Регина рванулась за ней, окликнула. Женщина повернула лицо с блеснувшей в глазах надеждой, торопливо вернулась, на ходу раздевая ребёнка.
– Мы сделаем для вас исключение, вы с ребёнком, – дипломатично заявила Регина, усадив женщину за стол перед красной от раздражения Зиной.
– Вот сами и делайте «исключение», – зло отрезала лаборантка, вставая и демонстративно подставляя стул Регине.
Минутная тишина лопнула от сдавленного хохотка Жанны. Регина пришла в себя. Да, она испугалась! Она ещё не имела опыта работы с двухмесячными младенцами. Скрывая дрожь, взяла копьё. У ребёнка пальчики оказались не больше спички. Как воткнуть в них копьё? Она произвела укол, но кровь не появилась. Ребёнок запищал, мать неожиданно посочувствовала не ему, а Регине:
– Да колите крепче, не бойтесь! До свадьбы заживёт его пальчик.
И Регина собралась, не промахнулась. Наблюдающие за ней исподтишка лаборанты, жаждущие её провала, не были удовлетворены.  Новенькая и дальше всё сделала, как надо. Матрёна, самая старая из них, шёпотом удовлетворённо отметила:
– Маленько обтешется и подойдёт к месту нашему… старается ведь.
– Матрёна, тебе охота с ней работать? Правильно говорят, «душа без тела, как чуваш без дела», – оборвала её всё ещё негодующая Зина.
Регина все дни горбилась над микроскопом, отключившись от  звуков мира. Стол её, заваленный горой стёкол с формулами крови, ехидно поскрипывал под ударами клавиш счётной машинки. А лаборанты к двум часам дня перешёптываясь и косясь на «замухрышку», извлекали из сумок бутерброды вместе со спицами для вязания. Только Матрёна, видимо, как всегда, завершала рабочий день записью в журнал произведённой работы. Жанна в резиновых перчатках со скучным лицом отмывала стёкла и со звоном устанавливала их в термостат. Три любительницы вязать крючком досиживали рабочий день. Их последний рабочий импульс завершался уборкой рабочего места и разнесением анализов по отделениям и кабинетам. Регина была в ударе от первого конфликта, в котором проявила настойчивость и умение, твёрдо решив удерживать в своих руках вожжи с упряжкой необузданных лаборантов.
– Вязать надо дома, –тихо, как бы между прочим, заметила она, через день после инцидента– а здесь главная задача – очередь на анализы сократить, ведь мы помощники врачей…
Закончить «отповедь» не удалось. Зина с вызовом открыла широкий зев своей хозяйственной сумки и выложила из неё толстый шмат солёного сала с куском хлеба.
– Угощайся!
По-видимому, это был презент от Жанны, ибо та заметно нахмурила подведённые брови. На миг Регина поверила в искренность предложения, тем более что Зина, придав лицу сердобольность, продолжила:
– Без перекуса работать нельзя. У нас часовой перерыв на обед. Жанна, включи кипятильник, чай завари.
Регина оторвалась от микроскопа, поддавшись соблазну, но вдруг заметила, как насмешливо перекинулись взглядами санитарка с лаборанткой.
– Спасибо, Зинаида Яковлевна, – проглотив слюну, ответила она. – До конца рабочего дня два часа, у меня работы воз и малая тележка.
– Это ваши проблемы, – сухо ответила лаборантка и спрятала сало.
Регина изо дня в день старалась не замечать, как за час до конца работы её пожилые коллеги вынимают спицы, и как спицы шустро мелькают в их ловких руках. В три часа все, кроме старой Матрёны, покидали её. Матрёна оставалась пуплеш (беседовать) с новенькой, перекроив имя Регины на чувашский манер:
– Регуш, дружная работа душу веселит. А какое веселье, когда ты не ко двору? Но кун коса (целый день) мы через закон не переступаем, хотя обедом распоряжаемся, как хотим. Вяжем, к примеру.
– Вы же не вяжете…
– Я не умею.
– Матрёна Тимофеевна, вас устраивает вот этот журнал? – Регина указала на пухлую тетрадь с надписью «очередь на анализы». – Меня нет!
Старая лаборантка вздохнула, покачала головой.
– И меня нет.
– Тогда, что делать? – Регина с отчаянием заглянула в проклятую тетрадку, – Чернышевский бы ещё спросил, кто виноват?
– К нам из области год назад начальник приезжал, но с другой фамилией, вроде… – задумчиво отвечала Матрёна Тимофеевна, – ругался, допытывался, кто виноват.
Регина рассмеялась:
– Что за начальник?
– Главный по области лаборант. Требовал журнал этот выбросить.
– Прежде очередь ликвидировать надо, Матрёна Тимофеевна.
– А как успеть? Нам бы человека в помощь…
– Разве я не человек? Вон сколько работы у меня, а очередь та же, что была.
– Меньше! Но ты, пепке, (дитя) до ночи формулы крови не одолеешь, если считать будешь до сотни клеток, а подсчитай до половины и умножь на два.
– Это не правильно, Матрёна Тимофеевна! Это фальсификация!
– А ты проверь…
Матрёна Тимофеевна грустно отмахнулась от «пепке» и отчалила из лаборатории.
                Глава вторая
Жизнь в общежитии была бы сносной, если бы не мерзкие выходки Ксюшки-хрюшки. По ночам Регину будили сдавленные голоса из соседской комнаты, какие-то тяжёлые движения и скрип двери. А как-то утром она встретилась с девочкой в школьной форме, прошмыгнувшей мимо её. Следом вышел мужчина, пробормотал приветствие, быстро отвернулся и исчез. В общей кухне Регина только воду из крана наливала, а готовила немудрёные завтраки и обеды в комнате, чтобы не встречаться с Ксюшкой-хрюшкой, которая часто по своему обычаю сидела на кухонном подоконнике, макая хлеб в стакан с водкой. Сколько ей лет, угадать было невозможно. Может быть 30, а может и все 50: зубов у неё явно не хватало, а кожа узкого лица казалась неестественно натянутой и жёлтой. Кто эти люди, гадала Регина, и что связывает их с этой пьяницей? Вчера, ближе к ночи, в комнату соседки снова постучали. Регина откровенно распахнула свою дверь и увидела длинного тощего подростка с пышной женщиной. Узкий пояс опоясывал её поперёк, придавая сходство со снопом сена. «Знакомые ко мне, – пробурчала Ксюшка, запуская поздних гостей. «Надо же, сколько знакомых у такой пьянчуги», – недоумевала Регина. Но тихие сёстры-соседки скоро открыли ей глаза:
– Это не знакомцы её, а пары на ночь. Она им свою кровать, а они ей бутылку. Напьётся, бесстыжая, и спит на полу без просыпу.
– Такого нельзя терпеть! – ужаснулась Регина, – это же бордель! Я в милицию обращусь!
Соседок мигом смело из комнаты. Позднее Регина поняла, что они были насмерть запуганы Ксюшкой-хрюшкой, которую посещали самые отпетые элементы районного масштаба, в том числе освободившиеся зэки. Под тяжёлым впечатлением от близости к порочной изнанке жизни, Регина, не медля, обратилась в милицию. Ей показалось, что представители милиции в курсе дела. Никто не выразил возмущения. Пообещали разобраться. Прошла неделя. Ничего не изменилось. Милиционер с сальным лицом, изрытым прыщами, был почти возмущён вторичным приходом Регины.
– Разберёмся! У нас, кроме вашего заявления, много дел. И он потряс перед её носом кипой исписанных бумажек.
Регина ушла уязвлённая в самое сердце. Пренебрежение неприятного блюстителя порядка к вопиющему злу было ей продемонстрировано, но оно не вышибло из неё решимости и даже наполнило воинствующим духом. Дубликат текста заявления Регина отправила в областные органы милиции. Каково же было её изумление, когда утром через десять дней, перед открытыми дверями лаборатории появилась милицейская машина. Из неё вышел бравый милиционер и осведомился, кто есть Регина Новик? Она не успела ничего сказать, так быстро её  усадили в машину и увезли.
– Вот и попалась наша замухрышка! – возликовала санитарка Жанна, – без неё работали и дальше работать будем!
Но лаборанты были скорее озадачены, чем обрадованы. «Замухрышка» почти избавила их от нудного подсчёта лейкоформул и упрёков докторов за несовпадения результатов анализов крови с их диагнозом. За всё теперь отвечала новенькая. Гемоглобин ставили по таблице контроля качества, которую она рассчитала. Недавно Регина заявила, что будет проводить занятия, расширять кругозор лабораторных знаний чем, впрочем, всерьёз порадовала только старую Матрёну.  И  лаборанток уже напрягала нетерпимость Регины к их вязанию. «Дома носок правый довяжу, петли в четвёртом ряду напутала», – с досадой пробормотала как-то авторитетная Зина, пряча изделие в сумку. И больше шерстяных ниток и спиц для вязания на работу не приносила.
Регину через два часа к дверям лаборатории доставила та самая милицейская машина, которая увезла утром. Милиционер на глазах у любопытствующих лаборанток козырнул ей, поблагодарил, (они не поняли, за что), и уехал. Регина, как ни в чём не бывало, принялась за дела. Но на худом горбоносом лице девушки все с удивлением заметили завораживающее сверкание всегда спокойных глаз. Их горячий победный свет не могли потушить опущенные веки с густой щёточкой тёмных коротких ресниц. Плотно сжатый рот кривила редкая затаённая улыбка. И это новое выражение делало её лицо с нежной молодой кожей одухотворённым и прекрасным. «Как в живой воде искупалась пепке», – заметила Матрёна. Никто в этот раз её не оспорил.
Маленький мирок приволжского района переживал внутренние замечательные события. Поначалу с оглядкой, потом всё громче люди одобряли изменения, при которых сменили всю коррумпированную милицию. Бездействие и взятки в этом органе власти вызывали праведный гнев, но он сотрясал только кухни. Кто из местных жителей не знал, что милиция пьянствует вместе с задержанными хулиганами и воришками? Все знали! Но по сложившейся привычке русского человека терпеть, терпели. А теперь, глянь-ка, с улиц исчезли в стельку пьяные мужики. Не валяются они в лужах мочи под липами в скверах. С подоконника, бают, забрали Ксюшку-хрюшку, а из двухэтажного дома напротив новая милиция уволакла хулигана Коляна Дубинина, изрубившего в квартире топором всю мебель. (Жена с двенадцатилетней дочкой Женей третий день спасались в подвале, благо лето). Очереди в магазинах за свежей волжской рыбой уменьшились. С «чёрного хода» «блатные» уже не выносили тяжёлые сумки. Не смели «при новых порядках». Регина с упоением слушала возбуждённые переговоры женщин о новых хороших «порядках» в результате чьей-то большой петиции аж самому Юрию Горячеву. И чуть сдерживалась, чтобы не закричать, подобно хвастливой лягушке из сказки Гаршина «Это я! Я всё сделала!». В то же самое время главный врач вызвал Регину на ковёр, чтобы узнать, уменьшается ли очередь на анализы. Пришлось признаться, что за полгода очередь сократилась, но не исчезла. Главный неодобрительно покачал головой:
– Направьте Вашу активность в профессиональное русло. Очередь на анализы должна исчезнуть навсегда, так как результаты анализов не терпят отлагательств. Мы так договаривались.
Лицо главного, наглухо закрытое официальностью, внушало робость.
Регина вышла из его кабинета с дурным настроем чувств. «Попала в немилость. За что? Никого не интересует, как я живу, как работаю одна среди сложившегося старого контингента. Начальству важно, что я делаю и сколько, но не важно, как». Она не знала, что озлобившись на неё в первые месяцы совместной работы, лаборанты подали главному врачу жалобу на плохой микроклимат в коллективе. Всю вину в этом прискорбном факте свалили на Регину. Главный врач пока не дал ходу жалобе, отложив до конца испытательного срока. Но отсутствие лаборантки без его разрешения в течение двух часов – грубое нарушение дисциплины, которое он запомнил.
Зима подкралась незаметно. Природа закутала себя в снежную шубу и надолго застыла, набирая силы для будущего взрыва свежих сил и соков. Всё живое погрузилось в дрёму. Только человек не желал унять своё движение по спирали, состоящее из нанизанных на нить времени событий. Позорный журнал с записью на очередь отслужил и был выкинут. В бак лаборатории появился врач. Регина краем уха слышала, что скоро его назначат заведующим всей лабораторной службой. Регине он не показался дельным, несмотря на частые собрания и пятиминутки, в которых ставились вопросы расширения лаборатории. В последний раз он заявил:
– Давно необходимо ввести в лабораторную практику биохимию, но сотрудников не хватает. Если есть желающие работать на полторы ставки, поднимите руку.
Регина подняла первой. Её натура жаждала новизны, волнующих впечатлений, даже риска – всего того, на что другие не решаются. Она неосознанно владела богатым спектром чувств, пропуская через себя все краски восприятия. А врач был неправдоподобно красив, преступно и опасно красив для женщин. Он явился, как показалось Регине, будто из другой эпохи, из эпохи исторических и романтических романов Вальтера Скотта. Хотя стройная, гибкая фигура намекала на ловкость и изворотливость больше, чем на силу. Зато тонкие подвижные черты нервного лица выражали власть. Да, он знал о чарах своих томных взглядов, о неотразимости ангельски-белокурой шевелюры и о чувственности ярких, как у женщин, губ. К тридцати годам он тайно возненавидел женщин за их куриную уступчивость, за сцены ревности, рыдания при разрывах и угрозы, связанные с ребёнком. Навязать кандалы семейной жизни Семён Львович не позволил ни одной плутовке. Семён Львович был доктором ветеринаром. Но лечить животных – грязное дело, от которого писаный красавец брезгливо открещивался. После небольших раздумий он решил заполнить нишу, образовавшуюся в медицине в результате нехватки врачей-лаборантов. Сейчас перед ним сидело пять женщин, ни одна из которых не представляла угрозы его свободе. «Юная дурнушка, видимо, фанатично влюблённая в бактерии и микроскоп, готова грызть молодыми зубами гранит науки. Семьи у неё, конечно же нет. Пошлю её за знаниями в областную лабораторию», решил эскулап.
Мысль о специализации грела Регину, как и спорый жаркий апрель 1999 года, впрочем, сменившийся в мае на редкие в Среднем Поволжье холода. Волновал только один вопрос: где ей жить? Мать третий год пропадала в Мурманске. Она уехала, получив известие о гибели сына-моряка у берегов Канады. И не вернулась, осталась в чужом городе. Отец нетерпеливо ждал её. Не выдержав, бросился на поиски. Но безуспешно. Регина навсегда запомнила его беспомощные потуги в поисках матери, запомнила, как он, далёкий от поэзии, с особой неожиданной горечью однажды продекламировал: «Если вдруг заболит душа, заскулит, как голодный пёс, ты засмейся, закрой глаза, чтоб никто не увидел слёз» Через год от матери пришло короткое письмо с извинениями и просьбами к близким простить её. Заодно сообщалось о встрече с роковым мужчиной. Отец потребовал развод и в угаре безмерного горя сошёлся весной с Галей, бухгалтером в торговом отделе по расчётам заработной платы. Галя страдала перфекционизмом, который был связан с её профессией. Она перенесла его и на бытовую почву, каждодневно навязывая отцу неумеренную жажду порядка. Отец то и дело неосознанно третировал дочь: «здесь Галя убирала стенку, не открывай, там Галя перебирала книги, не хватай». Он стал тревожным и мнительным, и сам не заметил, как привык «ходить по одной половице». «Не садись в это кресло, помнёшь покрывало. Стул рядом», – ворчал он на дочь, оглядываясь на Галю. Нет, в родном когда-то доме даже полгода она не проживёт. Теперь там чужие люди с чужими повадками. Отец недавно в телефонном разговоре стал по обыкновению восхищаться практичностью Гали, которая сына-экономиста перевела из Москвы в Ульяновск на «дистанционную работу». (В те годы – большая редкость).
– Выгода для семейного бюджета колоссальная: московская съёмная квартира стоит дорого.
 Отец задержал дыхание и вдруг выпалил: «Поселили его в твоей комнате, она самая удобная».
Ах, если бы следом за дедом не умерла бабушка! Отец, как и при похоронах деда, выделил деньги, приняв участие в этом печальном событии. Мать на похороны не приехала по причине какой-то хвори. (Никто этому не поверил). Дядя Савелий одиноко плакал над свежим земляным холмиком. Регине запомнился один эпизод, один непонятный штрих: дядя Савелий резко отбросил с плеча руку отца, пытавшего его утешить. Её, тогда шестнадцатилетнюю, не посвящали в сложные отношения близких людей. Но она чутьём угадывала главное – все они давно не любят друг друга. Права на квартиру бабушки через полгода получила сапсаном прилетевшая из Мурманска мать. Дядя Савелий в простоте души отмахнулся от законной половины наследства.
– Нютка, сестра моя, хищница. С ней связываться, по судам ходить – себе дороже. Пообещала мне деньги, я жду, хотя вряд ли получу…
Остановилась Регина у дяди Савелия. Он пошептался с женой и отвёл племянницу на кухню, где она устроилась на узком диванчике, проводя на нём летние ночи за разбором биохимических тестов. Новые знания захватывали курсантку, восхищали сложностью и расшифровкой. Полгода учёбы пролетели незаметно. Осень с небом, набрякшим от дождей, явилась неожиданно. Регина вернулась на рабочее место, где ничего не изменилось: так же косо и недружелюбно глядели на неё представительницы старого поколения лаборантов. Семён Львович добился для неё покупки нового фотоколориметра, который был установлен на новом столике у самого окошка. Для введения биохимических анализов зав. лаб. приобрёл на базе мерную лабораторную посуду и химические реактивы. Зина и две другие лаборантки откровенно завидовали и злились на особое положение Регины. Матрёна Тимофеевна, оставшись с ней для пуплеж (беседы), не скрывая огорчения, сказала:
– Аван – ха! Всё хорошо, но нагрузка у нас опять… прямо невмоготу! – Матрёна Тимофеевна тяжело вздохнула, – втихаря снова завели журнал на очередь. Зачем ты, пепке, согласилась на такую хрень-биохимию? Ведь уже маленько обтесалась на нашем месте… Работали век без этой биохимии. Если надо врачам, отправляли кровь больных в город и оттуда результаты привозили. Для нашей махонькой лаборатории и того хватает, что делаем. Хотя вроде бы обещают построить большую лабораторию.
                Глава третья
     Семён Львович раза два в неделю являлся перед своими подданными, слепя глаза картинной своей красотой. Красные губы, сложенные в форме сердечка, растягивались в улыбку поощрения, когда Регина отчитывалась за введённые биохимические анализы. Временами улыбка его была слишком свободной и неуместной, что настораживало и смущало Регину. Весь облик  шефа шептал о чём-то порочно-влекущем, от его смутных телодвижений знобило. Регина боязливо отводила глаза, обеспечивая себя комфортной зоной. Она мечтала, как через полтора-два года приобретёт статус квалифицированного лаборанта и покинет этот затхлый мирок. А пока надо терпеть самодовольного нарцисса и признавать его эволюционное преимущество. Но Семён Львович не мог долго жить без эротического влияния на женщин. «Не хило будет вскружить голову этой целке» – думал он. Зима ярилась, набирала снега, складывала их в сугробы, а потом швыряла в окна снежными кулаками ледяную крупу. Регина из общаги, якобы, благодаря хлопотам Семёна Львовича, переселилась в приличную двухкомнатную квартиру. В большой комнате проживали уже не молодые муж с женой. Детей не имели. К Регине, занявшей маленькую комнату, отнеслись участливо, но настороженно. Однажды ночью Регина услышала вместе с тонким злым звоном метели отчётливый стук в окно. Она включила свет. Стук повторился в дверь.
– Кто? – сдавленным голосом спросила Регина, возмущённая тем, что соседи спят, а она вынуждена встречать, по-видимому, их ночных гостей. Всё повторяется, как в общаге, – мелькнуло в голове. Но тут услышала смешок и шёпот Семёна Львовича:
– Откройте дверь, Регина Игнатьевна!
– Зачем? Ночь. Соседей разбудите!
– Они мне не нужны. Я к Вам… в гости.
– Я не звала Вас, уходите, пожалуйста! – Регина стояла перед дверью босиком в ночной выцветшей рубашке и дрожала от холода и эмоционального напряжения.
Шаги послушно удалились. Она вернулась к кровати, но возбуждение было так сильно, что её начало колотить. Пришлось проглотить таблетку из упаковки валериана, которую ей три года назад подсунул дядя Савелий. Таблетки остались как память о том страшном моменте, когда в дом ворвалась телеграмма о гибели брата. В тот час навсегда разрушился хрупкий мир её безмятежной жизни.
Утро на рабочем месте показалось Регине бесконечным. Надоедливо сверлила мысль, как шеф объяснится с ней, и как ей отнестись к его объяснению. Но уже днём нервное напряжение от ожидания притупилось. А к концу рабочего дня его сменило тусклое разочарование. Природу таких смен настроения Регина ещё не знала. Семён Львович возбуждал в ней лёгкую игру воображения, представляясь героем Айвенго, хотя золотая пыльца благородства почти слетела этой ночью, а подозрение в обычном поведении ходока зародилось, и оно было холодно - неприятно, как весь декабрьский день. Поделиться чувствами Регине было не с кем. (Это и есть кара романтиков: одиночество среди людей). Шеф, как ни в чём не бывало, появился в лаборатории через три дня с бодрым вопросом к старшей лаборантке, Зинаиде Яковлевне, есть ли проблемы. Проблем не оказалось, и шеф исчез, словно испарился: Регина даже не успела оторваться от просмотра на Фэке холестерина. В конце рабочей недели он заглянул в их тесный кабинет с приятным известием о строящемся для лаборатории здании. Регина оформляла бланки анализов, не поднимая головы. Семён Львович в выжидательной позе остановился у её стола.
– Проблем нет! – отчеканила Регина, не дожидаясь привычного, пустопорожнего вопроса.
Шеф хмыкнул и чистым, высоким голосом провозгласил: «У тех, кто добросовестно погружён в работу, непременно должны возникнуть проблемы». Это прозвучало как упрёк. Чуткие и обидчивые коллеги отреагировали, когда за ним закрылась дверь:
– Чего не хватает начальству? – проворчала Зина, -– за нас, старых работников, цепляется и молодую цапает…
Регина торжествовала. Она поняла, уловив нотку заступничества, что полностью влилась в коллектив.
После работы, наспех забежав в магазин за хлебом и маргарином для выпечки, столкнулась с Семёном Львовичем. Он стоял в дверях и явно ждал её, улыбаясь.
– Помочь? – галантно спросил шеф. Одетый в кожаную куртку с ярким шарфом на шее, он гляделся вызывающе на фоне серой массы покупателей.
– Зачем? – Регина красноречиво подняла полупустую сумку.
– Скромничаете. А я хочу напроситься в гости. Позовёте?
Регина вспыхнула, задохнулась от волнения и, мельком взглянув на шефа, прошептала «нет».
– Обижаете!
Регина крупным шагом, втянув голову, словно ожидая удар, бросилась домой. Ей показалось, что кто-то коротко засмеялся вслед.
Как же давно это было! Бабушка готовила свои знаменитые беляши, а она потихоньку отщипывала кусочки теста и расплющивала их ладошкой. Бабушка незаметно подкладывала ей душистые шарики мясного фарша и вдруг, обнаружив её изделие, восторженно ахала:
– Это кто такой хорошенький беляш состряпал? Небось, наша кошка Мурка!
– Нет, это я! Мулка не умеет, у неё кохти, – изумляясь недогадливости бабушки, негодующе отвечала внучка.
Сколько мне тогда было? Года четыре, не больше… Тогда всё вокруг мягко тонуло в бесконечности бытия, в недосягаемости таинственного взрослого мира, и он, тот далёкий мир, был так лучезарен, свеж и добр! Её никудышные, уродливые беляши все хвалили, и папа с наслаждением их съедал. Почему папа стал другим? Или другой стала она сама? Теперь она просто всех жалела – бабушку, отца, беспутную мать, а пуще всего себя, которую грубо преследует красавец шеф. Он внушает смятение, неясное тоскливое беспокойство и животное любопытство: что и как будет дальше. В её бедном хозяйстве не было мяса. Для беляшей Регина сделала начинку из картошки с луком. Жарила на маргарине и растительном масле. Соседи по общей квартире, муж и жена, безликие, зажатые, внушающие чувство превосходства, вышли на запах.
– Ваня, Маня, угощайтесь! (При знакомстве они представились именно так, отказавшись называть свои отчества).
Регина положила несколько горячих беляшей в старую миску на их столе и, не дожидаясь благодарности, заперлась в своей комнатушке. Сладкий чай с беляшами у маленького телевизора, транслирующего «Голубой огонёк», привёл в состояние, которое, помнится, в экономике называется стагнацией. Да, у неё не хватает житейского опыта, нет опоры, чтобы что-то решать, что-то немедля изменять и двигаться по жизни дальше. Дальше двигаться в отношениях с шефом рискованно, опасно. Выгодно всё оставить на месте.
«А ведь скоро Новый год, – вяло подумалось ей, – надо подать главврачу отчёт о всех введённых ею биохимических анализах». Под «Городские цветы» Михаила Боярского она уснула. Короткий сон прервал бесцеремонный стук в дверь и зычный голос шофёра больницы:
– Регина Игнатьевна, вас вызывают на рабочее место к больному диабетом. Давайте быстрее, врачи ждут!
Хорошо, что она уснула, не раздеваясь! Шофёр похвалил за скорость, с которой она выскочила, набросив на плечи поношенную искусственную шубку. Было два часа ночи. Мужчина, впавший в диабетическую кому, ничком лежал в приёмной на диване. Кровь его уже была собрана, и Регина отправилась в лабораторию, в которой горел свет. Там с удивлением увидела шефа со строгим, словно запечатанным лицом. Цифры результата анализа не оставляли никаких надежд, но доктора вводили внутривенные инъекции с раствором глюкозы, и Регина снова и снова делала анализы на сахар. Последним шансом на жизнь мужчины был укол адреналина в сердце, оказавшийся бесполезным. Домой Регина с шефом возвращались усталыми, подавленными. Смерть в стенах больницы для обоих была первым острым переживанием, и она поневоле сблизило их. Бледный горизонт намечал раннее зимнее утро. Регина приняла как должное сидящего в кухне за её столом Семёна Львовича. Они перекинулись скупыми фразами, не глядя друг на друга. Шеф предложил:
– Давайте-ка выпьем чай, скоро на работу.
– У меня есть беляши с картошкой, – откликнулась Регина.
После этой ночи для Семёна Львовича двери в коммунальную квартиру открылись. Впрочем, Регина не выражала восторг, когда он раз в неделю как бы проскальзывал в её комнатушку. Красота, как наркотик, безотказно вселяет в людей психологическую зависимость. Регина отчаянно сопротивлялась её воздействию. Она помнила о сквозной ране в  сердце отца, нанесённой матерью, и инстинктивно не позволяла, чтобы любовный яд проник в неё и замучил смертельным жаром. Сам Семён Львович проявлял к хозяйке сдержанность, лишь намекая туманно на эмпатию по отношению к ней. Их немногословные разговоры были натянуты на тетиву условностей. Только обсуждение рабочих моментов давалось легко. Шеф выжидал. Искуситель в нём оброс цинизмом: «Какой бы сладкой не была любовь, компота из неё не сваришь», – утешался он, обнаруживая в жертве крепостные стены. Но, не привыкнув долго себя жалеть, начал злиться. Утрата чар для него, нарцисса, казалась неестественной и унизительной. Между тем общеизвестно, как открытость отношений шокирует обывателя:
– Хоть бы стеснялись люда, – возмущались кумушки, – до тёмна вместе, а с утра врозь.
– Любовь какого толка промеж овцы и волка? – рассудительно толковали другие.
А более дальновидные судили ещё категоричней:
– Это не пара, а опара – репетиция впустую…
«Репетиция» успеха, действительно, не имела. Костёр любви не разгорался, потому что страх раздуть его не совместим с любовью, как не совместим с ней и «пепел прогоревших чувств». (Так высокопарно определял красавец-шеф пустоту своей души). Но амбиции у красавца оставались и болезненно зудели, не получая удовлетворения. К началу весны Семён Львович оставался на тех же позициях гостя, которого угощают чаем с беляшами из картошки. Осталось последнее рискованное действо, и он его совершил.
– Регина Игнатьевна, Вы вежливая девочка, потому, верно, терпите меня, – начал он, – или всё-таки ждёте, когда предложу руку с сердцем? – Семён Львович с ироничным выражением на лице стоял в дверях, покачиваясь. Он одинаково был готов либо проявить непривычную нежность, либо высказать неприличную грубость. Но ответ молодого коллеги не побудил его ни на первое, ни на второе.
– – Мы оба терпим друг друга для разбавления скуки зимней.
Она рассмеялась, и её некрасивое личико с пленительной живостью поменяло выражение.
- О замужестве я не помышляю, шеф, такие страсти!  – с лёгким кокетством продолжила она,- не берите в голову…
Что-то новое непривычно влекущее промелькнуло в лице недотроги. У неё было явно хорошее настроение. На столе лежала миллиметровая бумага с калибровкой на свинец. В их районе стали выпускать серую и скучную газетку с непременным навязыванием населению. Её нехотя покупали для хозяйственных нужд. Но трое сотрудников газетки, узнав о вредном действии свинца, стали добиваться пол-литра молока за рабочую смену. Семён Львович дал лаборантке задание внедрить анализ на свинец. Калибровку она прилежно делала дома. К приходу шефа Регина пересела на кончик кровати от стола, чтобы тот увидел её добросовестный труд. Но Семён Львович воззрился на тонкий поэтический сборник на убранной кровати с заложенной страницей. Открыв, обнаружил портрет кудрявого мужчины, а ниже его стихи.
– Это мой дядя, – девушка потянулась за сборником. Ей не хотелось подвергать насмешкам родного дядю и его стихи. Шеф удержал книжку, немного подразнил ею и вдруг, возвращая, приказал:
– Читайте! Я признаюсь, давно не читал стихов. Не ломайтесь, Регина Игнатьевна, приобщайте к творчеству примитив.
– Ладно! Только одно о весне.
…Апрель звенит и тянется, как песня.
Уносит сердце талая вода.
От той любви жду радостную весть я,
с которой не встречалась никогда…

По синеве плывет широким кругом
апрель, по-птичьи оглашая лес.
А солнце жарко пашет, словно плугом,
безбрежный пласт оттаявших небес.
Она читала вдохновенно, переживая стихи в сборнике с единым головокружительным чувством прекрасного и неведомого в себе. Её  затянувшаяся девичья весна требовала незамедлительного разрешения. А обернулась разрушением. Семён Львович во все глаза таращился на девушку. Нежданно-негаданно она преобразилась, обернувшись в прелестное создание. Тяжело заворочалась мысль: «сейчас она доступна», и через минуту, не сдерживаясь, он опрокинул её на кровать и впился губами в тонкий рот. В следующий миг боль между ног пронзила его. Это был толчок её коленки. (Преднамеренный или нет, осталось загадкой).
– Сука! – взвыл Семён Львович, с силой ударил её по голове и выскочил в подъезд. Выдохнув, дождался, когда жестокая боль слегка утихнет и вернулся. Она неподвижно лежала на кровати, вытянувшись. На белую подушку из носа стекала кровь.
Известие о сотрясении мозга у лаборанта биохимического отдела взбудоражило всю больницу. Обстоятельства получения удара, в результате которого вся правая половина лица Регины Игнатьевны посинела, были неясны, их питали сплетни. Главный врач подключил милицию. Но пострадавшая, придя в себя на больничной койке, на вопросы милиции не отвечала. Соседи по коммуналке, Ваня с Маней, доложили стражам порядка, что жиличку посещал «красавЕц» и что между ними «буйства не было, тихохонько калякали про какие-то ихние «фракцы» (фракции). Всё на языке непонятном». Лаборанты так же сообщили милиции об особом внимании шефа к Регине Игнатьевне Новик. Но к этому времени они  разглядели в   ней делового, миролюбивого работника и потому заявили, что «хаять» её не намерены и желают ей скорейшего выздоровления. Подступились с расспросами к Семёну Львовичу: что он может сказать о случившемся. Тот, бледнея, признался, что видел коллегу в её комнате такого-то числа в такое-то время живой и здоровой. Было заметно, как он переживает, но прямых улик против него не нашли. Дело закрыли после заявления пострадавшей о неудачном падении. А самой проницательной оказалась санитарка Жанна, предположив в кулуарах, что «замухрышка» нарвалась на чей-то кулак.
– Всю милицию по ейному доносу выгнали с работы. Ну давнее дело, более года, а кое-кто может и затаил обиду.
Регина пролежала в стационаре больше двух недель, выписавшись, подала заявление на увольнение по собственному желанию. Главный врач убеждал остаться, обещал отдельную квартиру, но она безучастно повторяла «Не надо. Благодарю». Сотрудники больницы с искренним сожалением провожали её. Шеф померк, утратил лоск и всем, кто спрашивал о делах, говорил озабоченно о проблеме с биохимическими кадрами:
– Лаборатория осиротела. Найти профессионала такого уровня трудно. И вздыхал без тени фальши.
Регина отослала матери телеграмму с уведомлением о приезде, заранее заказала билет в столицу Заполярья и без оглядки рванула в заповедные места.
                Часть третья
                Глава   первая
      Почему-то в последнее время он часто чувствовал сонливую лень и головные боли. В эту ночь она донимала его, несмотря на две выпитые таблетки цитрамона. Игнат спал один. Жена Галя давно переселилась в зал, её сын храпел в бывшей комнате дочери. «Всё было бы не так», – уныло подумал Игнат, проснувшись. Чернота осенней ночи пугающе глядела на него через окно. «Пропади всё пропадом!» – с отчаяньем решил он и натянул одеяло на уши. Но сон не шёл, заблудившись в его четырёхкомнатной квартире. «Всё было бы не так, если бы Анюта была рядом, – снова настойчиво застучала мысль, – я бы не заморозил мешки с картошкой». Заморозил он их по злому умыслу – восемь мешков с замечательной картошкой от Савелия, вырастившего у себя на даче небывалый урожай. Как было дело? Да просто, не хитро! Савелий знал о гараже деверя. Место для гаража вместе с машиной было выделено когда-то его отцу, воину. В 90-х годах иметь рядом с домом гараж – привилегия для ветеранов или для «новых русских». После смерти отца гараж окончательно захватил Игнат и со временем оборудовал в нём погреб, который почти пустовал. Волнуясь, Савелий обратился к Игнату за помощью:
– У вас погреб, а у меня восемь мешков отличной картошки. На всю зиму и нам, и вам, и матери хватит. Время трудное. Можно разместить урожай?
– Пробуй!
Игнат разрешил в надежде на благодарность жены. Она, всегда такая горячая, вкусно пахнущая «мылом-праздником» ручной работы, остыла. Игнат догадывался, жена переживает упрёки родственников за холодность к судьбе сына, от которого нет писем. Остыла жена, ночью лежала рядом, как каменная. Днём погружалась в задумчивость. Он пробовал шутить:
– Ты похожа на монашенку после грешной ночи. Монашка так же задумалась, вспоминая ночь в подробностях. И вдруг  воскликнула: «А всё-таки в ём кость!»
Жена нехотя скривила губы, ответила, «пошляк!». Гнетущее предчувствие её не обмануло. Проклятая телеграмма! Анюта свалилась на неё, сотрясаясь в рыданиях.
Теперь Игнат переживал самый худший период мужской жизни, когда испепеляющая страсть унялась, оставив ком обиды, колючим ежом застрявшим в горле. В свои 56 лет он стремительно и неотвратимо терял силы: обрюзг, стал походить на неповоротливого хряка, кожа на шее обвисла, глаза утратили твёрдость и даже тёмный цвет – стали водянистыми. Лучшее, что было в жизни – успех в работе, приносящий доход, любовь, здоровье – всё ушло в прошлое. Поездки на горнолыжные курорты вспоминались в дымке далёкого нереального счастья. Пленительный, желанный образ бесшабашной женщины померк, изредка тревожа во сне. И только жгучее желание мести за не заслуженную душевную рану, причинённую ею, побуждало к возмездию. «Бросила, укатила навсегда! – каждый раз ожесточаясь, думал он, – а родственнички по-прежнему лезут с проблемами». У него в гараже стоял мотоцикл ИЖ-Юпитер с коляской. Купил его в начале 90-х за полторы тысячи рублей исключительно для деловых и хозяйственных поездок с Анютой. Приобретя новую любимую «Ниву» за девять тысяч, мотоциклом стал тяготиться и выставил его на продажу за смешные 750 рублей. Но Савелий, узнав об этом, и будучи деверем, перехватил инициативу, поставив хозяина мотоцикла в слабую переговорную позицию. Пришлось продать мотоцикл деверю и всего-то за 500 рублей! Впрочем, для самого Савелия это были большие деньги, он их долго копил. У Савелия гаража не было, мотоцикл «гостил» на территории Игната, занимал место в его гараже. При частых сетованиях Игната в адрес его неблагодарной сестры, Савелий молчал, отводил глаза. Что он, брат, мог сказать о ней, когда-то любимой, родной… Грезила  она о чём-то высоком или с ранней молодости иждивенческий образ жизни рождал потребительские эмоции? Однажды он услышал, как она со злой иронией речитативом ответила Маме: «Вольно ли живётся птичке в клетке? А так же, как на воле, только ветки редки». Ей уже было всё равно, где и как жить, пережила свои желания, до дна опустошила и без того неглубокую душу. Впереди зловеще маячил критический возраст сорокапятилетней женщины.
Предвкушая сладостный момент мщения, Игнат ждал первых заморозков, чтобы объявить о случившемся «несчастье». Увы, все восемь мешков картошки замёрзли! Не без открывшегося таланта он сокрушался, изображал безмерную горесть с покаянием: да, забыл, не опустил картошку в погреб, дел невпроворот… Удивительным было, что простодыра Савелий, казалось, поверил. Тогда Игнат нанёс следующий сокрушительный удар, заявив, что решил создать в гараже ремонтную мастерскую. А потому деверь должен вывезти из гаража свой мотоцикл к ядрёной фене. Савелий недоуменно уставился на Игната, моргая глазами и, заикаясь, спросил: «к-куда?». Игнат повторил адрес. «На улицу, что ли? – допытывался наивный деверь. Тогда Игнат просто вывез мотоцикл за двери гаража. Красавец Иж- Юпитер рубинового цвета нелепо и одиноко выглядел на фоне длинного, тёмного гаражного кооператива. Савелий сел в коляску и разрыдался. Ночь провёл, свернувшись калачиком, глядя в безучастное звёздное небо. Кончилось тем, что мотоцикл пришлось продать первому же мерзавцу, пожелавшему за бесценок приобрести его сокровище. Жаловаться сестре не пришлось: она, уже третий год, как в воду канула.
Смерть тёщи, по инерции наработанного риелтором опыта, воодушевила Игната на захват её старой однокомнатной квартиры. «Выставлю на продажу в качестве СФ квартиру тёщи, добавлю чуток «косарей» и избавлюсь от пасынка, куплю ему новенькую «однушку» в спальном районе», – с желчной решимостью думал он. Однако, на регистрационном учёте района, в котором находилась квартира тёщи, Игнат с неудовольствием обнаружил, что по интересующему его адресу прописана бывшая жена. Когда и как она успела прописаться, ему не ответили, но холодно доложили, что северяне имеют льготы, в том числе быть прописанными в любом регионе страны. Натура Игната требовала отчаянно-решительных действий. Мысли в голове тяжело ворочались, словно между жерновом, впрочем, не рождая ничего дельного. «Было бы рядом Анюткино тело, склеилось бы и дело», – с резонной насмешкой думал он. Впустую проходили дни. Тщетно пробуя урезонить себя, Игнат вздыхал, бормотал стихи Некрасова: «втемяшилась блажь, колом не выбьешь». Наконец решился, узнав от дочери адрес бывшей жены, он обратился к ней с деловым вопросом. Пустующая квартира матери,  к удивлению Игната, её не интересовала и при согласии брата противиться продаже она не будет. Игната распирала радость успеха. Он знал, что с Савелием легко справится.
Савелий вместе с большинством людей 90-х годов был выбит из привычного седла жизни. Сам правитель России тех роковых и трагических лет, Михаил Горбачёв, однажды признался: «Ожидали рая земного, а получили инфляцию, безработицу, экономический шок и политический кризис». Его «перестройка», объявленная в 80-х годах того века, предлагала гражданам использовать в борьбе с недостатками гласность и плюрализм мнений. Следствием этих прекрасных лозунгов стала жёсткая критика его режима и, что ужасно и неизбежно – «парад суверенитетов». Сын Савелия, шалопай, радовался, что перестали глушить радиопрограммы разных западных радиостанций. А Савелий с ужасом воспринимал распад своей страны. Клочья летели от великой державы! Хотя весной 91 года состоялся референдум о сохранении Союза, (Савелий в нём участвовал, истово веря, что его подпись важна), но всё пошло наперекосяк. Так хитроумно сложилось, что народ голосовал в пользу сохранения Союза, а он развалился на радость Америке, где потирали от удовольствия руки. Пока Генсек Горбачёв отдыхал в Крыму, в живописном посёлке Форос, власть захватили консерваторы, противники его перестроечных реформ. Это был неслыханный мятеж, попытка переворота сверху.  Воинствующий Борис Ельцин, исполнявший в то время должность Президента РСФСР, сам возглавил сопротивление, обеспечив себе лидерство и доверие народа. Савелий плохо понимал всё происходящее. По телевизору в Москве показывали танки, митинги, баррикады, выступление Ельцина у Дома Правительства… Всё устоявшееся с треском рушилось. Горбачёв струсил, распустил компартию той же осенью. И в августе над Домом Советов опустили красный флаг, водрузив российский триколор. Но полная неразбериха и сумятица вторглись в жизнь страны с созданием через год в Беловежской Пуще некого СНГ, Содружества Независимых Государств.
– Сговор это на троих, – зло шутили мужики за кружкой пива, – развалили державу без нашего спросу.
– Державу, как корову, выдоили и на убой сдали. Нету больше «субъекта международного права».
– Давно пора! На талонах далеко не уедешь, бутылку не купишь, она заместо валюты теперь.
Так и было. К концу 1991 года нормы отпуска продуктов по карточкам на человека составляли в месяц – 1 кг сахара, 0,5 кг мяса с костями, 0, 2 кг масла сливочного.
– А царь Борис и не такое наворочает, – проницательно вещали в пивной.
                Глава вторая
     Как-то осенью, в один из тёплый октябрьских дней 1993 года на трамвайной остановке, которую люди по инерции называли «Стадион», хотя стадион уже перевели на улицу Карла Маркса, Савелий увидел широкую статичную фигуру со знакомым профилем. Профиль Алика Ефимова – мясистый нос и уравновешивающий его мощный подбородок - легко укладывались в шарж. Этим  на скучных лекциях по марксизму-ленинизму в «политехе»  и занимался Савелий.
– Ба! Алик! Каким ветром занесло из глубины сибирских руд?
Алик нехотя развернулся на голос, но глаза его, глубоко погружённые под крутой лоб, просветлели:
– Здорово, парнище…
– Ступай себе мимо!
– Уж больно ты грозен, как я погляжу…
Друзья расхохотались, обнимая и осматривая друг друга. Давным-давно, в пятом классе, «училка» литературы подготовила на уроке сценку из «Крестьянских детей» Некрасова, в которой Алик басом приветствовал Савелия: «Здорово, парнище!», а тот, согласно роли, дерзко отвечал: «Ступай себе мимо». Сценка с дальнейшим диалогом из замечательного стиха удалась. Класс смеялся, не унять… Прошло с тех пор больше четверти века, а долговременная сенсорная память у обоих сработала и выдала на-гора.
Алик детство провёл в Вырыпаевке, пригороде Ульяновска. Отца не было, жил с матерью, учительницей русского языка, работавшей в местной деревянной школке. Лучшим воспоминанием раннего детства была рыбалка на низких песчаных берегах Свияги. Хорошо ловились пескари, небольшие глазастые рыбки с усиками. В Ульяновск мама с Аликом переехали зимой по просьбе тяжело больной тёти Тони, проживающей в центре города в большом каменном доме с окнами на круглый скверик. Мама всю зиму прилежно ухаживала за больной, у которой сын в Москве работал дирижёром военного оркестра. О нём мама с тётей Тоней говорили уважительным шёпотом, потому что он высылал на лечение своей матери «большие деньжищи» – 125 рублей в месяц. Сюда входили, кроме покупки лекарств, плата за уход.  Больная тётя Тоня не покидала кровать. Пришло лето, Алика стали выпускать в скверик, где было скучно: сиди на скамейке, ешь мороженое, гляди на нарядных прохожих. Изредка его замечали, улыбаясь, говорили обидное: «Какой толстый мальчик!». Осенью тётя Тоня умерла. Алик помнил, как плакали мама и худой, как палка для рыбалки, дядя из Москвы. В вырыпаевскую глухомань с неширокой Свиягой и бескрайними полями в кочках они не вернулись. Большая квартира (сталинка) на втором этаже с высоким потолком и объёмной кухней досталась по наследству маме. Алик и Савелий в один год поступили в первый класс школы № 3 имени Надежды Крупкой. Тучного Алика усадили на одну парту с низкорослым худым Савелием. Учителя в школе были строгие, держали дисциплину. Но оба мальчишки хорошо закончили десятилетку и поступили в политехнический институт на строительный факультет. Алик увлекался геодезией, а Савелий интересовался ценообразованием, расчётом стоимости работ. С тех пор прошло чуть не 20 лет. Согласно генетической конституции, Алик обрёл внушительную массивность тела и утратил на голове густоту волос – намёк на скорую лысину. Савелий оставался поджарым, как мальчишка, с красивой головой эллинистического образца, которая едва доставала уха собеседника.
– Ты, брат, не стареешь, – весело подытожил Алик, – уже не такой кудлатый, стрижёшься… Чем занят? Стишками балуешься или бросил?
– Не до стишков, старик! Работаю в офисе, – Савелий отмахнулся от не интересной темы, – поговорим о Борисе Демократовиче…
– Этот мужик, как гребенчатый гвоздь, капитально скрепляющий конструкции. Что задумал – построит, не сомневайся!
Савелий негодующе сдвинул брови. Помолчал. Заговорил, энергично выплёскивая накопившуюся боль:
– Сомневаюсь! Всё рушит, через колено ломает! В драках за власть внедряет новые институты правления. Грызня сверху деморализует низы… Банды, как грибы, растут.
– Савушка, так всё прогнило до основания! Ты что, доволен «перестройкой» с её талонами? Зачатки капитализма – в хозрасчётах, а о хозрасчётах и наши вожди заикались, и Косыгин пробовал внедрить рыночную экономику, то есть расширить самостоятельность предприятий.
– Но методы, чёрт возьми! Кучка реформаторов трясёт всю страну «шоковой терапией». Страшная инфляция, безработица… «И вот результат - преступность, криминал, зависимость от инвесторов… Капитализм со звериным лицом!
– Передохни!
– Ваучер! – не унимался Савелий, – слепому видно, что на нём 10 тыс. руб. нарисованы. Чубайс с Гайдаром приписали ему право на часть приватизируемой собственности. Вздор! Ваучеры деловыми людьми меняются на акции, а рыночная цена последних зависит от стоимости приватизируемых предприятий. Обман населения…преступный!
– Да передохни, наконец! – Алик снисходительно похохатывал. - В экономике разбираешься шибко, потому признавайся, в какой закулисной переделке собственности участвуешь?
Савелий кисло улыбнулся, безнадёжно махнул рукой:
– Ваучеров в своё время скопилось, хоть лопатой греби. Скупали спекулянты, чиновники, директора предприятий – «кто на чём сидел, тот и получил на них несметные богатства». У меня ваучер просрочен. На память остался.
Алик приобнял друга, они перешли на другую сторону дороги к трамваю, который, словно ожидая их, стоял на остановке.
– У тебя, брат, железный гвоздь под языком. Давай хоть кофе выпьем, посидим где-нибудь… Я ведь теперь приезжий…
Алик с мягкостью человека, чьё превосходство было очевидно, но которое он деликатно не демонстрировал, повёл Савелия к знаменитому кафе «Бумеранг», что на улице Бебеля, бросив на ходу «я плачУ!». Савелий следовал за другом, мысленно недоумевая, зачем это делает: в его карманах бряцала мелочь – около двухсот рублей на хлеб и молоко. Галопирующая инфляция с осени 1993 года сокрушала людей. Ежемесячная зарплата Савелия к концу года составляла 21 000 рублей. Талонная система частично сохранялась. Согласно ей выдавали 2 кг сахара по цене 300 рублей за килограмм, 400 г растительного масла по цене 200 рублей за кг, 15 яиц по цене 100 рублей за десяток, 400 г масла животного по цене 350 рублей за килограмм. (Симбирский курьер, 5.8.1993 г). В свободной торговле продавали мясо по ценам, которые заставляли ёжиться, как от ледяного душа. На работу он ходил пешком. Цена на поездку в автобусе внезапно увеличилась в несколько раз. Алик уловил смущение, с которым Савелий молча шагает рядом.
– Я правда рад нашей встрече, Савелий! Сколько лет не виделись, брат!? – Вопрос прозвучал с искренним волнением, – Ты бы хоть спросил, откуда я взялся в этом теперь уже бесславном городе… Впрочем, и теперь не бесславном: Ульяновск – «сытый» город, говорят, здесь самые низкие цены на жратву – «талонный рай».
– Зато и зарплаты самые низкие, – пробормотал Савелий и замолчал, не желая прослыть брюзгой.
Осенний вечер грузно опускался на город. Падали листья, Ветер нагнал стаю серых, грязных туч и пытался выжать из них дождь. Редкие капли заставили друзей прибавить скорость ногам. Алик втянул голову и на ходу признался, что не любит осень за то, что она похожа на женщину в период климакса: то истекает слезами дождя, то на короткий срок возвращается в бабье лето. Савелий не слушал, пережёвывал предыдущий разговор о катаклизмах и их следствии – хаосе. Но о главном человеке, которого ещё покойный отец уважал, Юрии Фроловиче Горячеве, Савелий умолчал, не хотел подставлять под насмешку. Этот человек как бы воплощал простой народ, не признающий надвигающиеся перемены. Вокруг дымящих по России развалин социализма он один героически держал красное знамя, оставаясь истово верующим ленинцем. В обезумевшем мире, как мог, по - отечески берёг от шоковых ударов людей, проживающих на территории, где осуществлялись его полномочия Губернатора. И Савелий не выдержал, решился:
– А ты, старик, прав: Ульяновск – город не бесславный, – оживлённо заговорил он, – если его судном представить, то кормчий наш самый правильный фарватер выбрал: не лезет на буруны, буи и на мель не сядет, я думаю.
– Правда! – подтвердил Алик, чихая, смеясь, и вынимая носовой платок.
Только теперь Савелий обратил внимание на великолепные лайковые перчатки и добротный кожаный плащ цвета виридиан, из кармана которого Алик извлёк платок. Он чихал громко, безбожно матерясь:
– Насморк проклятый пристал, как собачий хвост к ж… – Я, брат, из Сибири, из Иркутской области, а здесь простудился.
Они вошли в небольшое помещение кафе с четырьмя столиками. Предварительно Алик высморкался, благополучно закончив чихать и материться. Миловидная дама с красиво уложенными волосами подумать не могла о чём-то подобном, улыбаясь респектабельному господину. Она поднесла им божественно благоухающий кофе на песке. Алик оглядел её фигуру, глотнул кофе и выразительно вознёс глаза к потолку в знак одобрения этих двух важнейших в заведении факторов. Затем обернулся к Савелию со словами:
– Знаю, об моей «добровольной ссылке в Сибирь» тебе моя супружница доложила. (Алик явно изображал простонародный выговор «супружницы»). Да, сбежал – не жалею. Там, на Лене, когда-то нефть бурили, месторождение оказалось колоссальным. Ну и стройка вокруг ширилась для геологов, буровиков, операторов с их семьями. Короче, я туда после развода в 78 году двинулся на заработки.
Савелий слушал, отхлёбывая горячий кофе маленькими глотками. Заработок друга на стройке далёкого посёлка Верхнемарково показался ему неправдоподобным. Он потрясённо раскрыл рот.
– Так и было, – подтвердил Алик, – но при Горбаче свернули геологоразведочные работы как не рентабельные. Я безработный теперь, – Алик смахнул воображаемую слезу, изображая горе.
Савелий чуть было не выразил сочувствие, но спохватился, поняв шутку, и натужно рассмеялся.
– Да, брат! Я безработный, но с деньгами, – продолжил Алик, забавляясь тенью грусти на лице друга. – Дочери помогу в бизнесе. А плевок твой в нынешнее время правильный. Оно обречено, нынешнее время. Плановая экономика себя изжила. Алик пододвинулся к сурово нахмурившемуся другу, как к собутыльнику, и зашептал в ухо:
– Ельцин смелый, с коммунистами в рукопашную пошёл, как царь Пётр на бояр. Ты не дёргайся, послушай, не горячись! Экономика при Горбаче держалась на нефти, а цена её на мировом рынке упала. С Рейганом у него, кроме обмена любезностями и, якобы, окончания «холодной войны» толка не вышло. А тот, гад, СССР назвал «империей зла» и тайно договорился с одной из арабских стран залить рынок дешёвой нефтью.
– Откуда такая конфиденциальная информация?
– От верблюда… Это и привело нашу страну к девальвации рубля и товарному голоду. Без войны развалил Рейган наш «нерушимый Союз».
– Тогда чего ради Ельцин «не жалеет каблука, пляшет трепака» перед очередным американским гадом? – зашипел Савелий, упираясь лбом в лоб противника.
Он имел в виду Клинтона, перед которым Ельцин угодничал. Так воспринимались большинством граждан России отношения двух президентов.
Миловидная дама с тревогой обратилась к ним: «Что не поделили, господа?». «Господа» разняли лбы, как бараны разнимают рога, и раскланявшись, покинули её приятное заведение.
– Ты консерватор, Савушка, – с жалостно-снисходительной ноткой сказал, прощаясь, Алик.
– А ты, старик, термидор.
Это французское слово, обозначающее что-то вроде контры (контрреволюция во Франции), Савелий брякнул неожиданно для себя. Но вспоминая момент, когда Алик протянул ему руку, не сняв перчатку, не пожалел, что оно подвернулось.
               
                Глава третья            

…Игнат заявился в квартиру Савелия и сразу приступил к делу, не обращая внимания на нахохливавшегося деверя. Тот несколько дней назад получил письмо от сестры Нютки, в котором та сообщала о желании бывшего мужа продать квартиру их матери. «Мама бы рассудила, сам знаешь, как. Без пользы стоит квартира, и от неё плОду, что от камня мёду. В Мурманске рыба, потому даже в такое хреновое время, выживаю. А тебе, Савушка, ещё парня до дела доводить надо и жену ублажать. Побалуй её шапкой песцовой, как деньги от Игната получишь, а то она платок всю жизнь не снимала. Игнат – бывалый риелтор, лучшего не найти. Деньги поделим, как мама бы это сделала, почестному. Давай, соглашайся, горе-поэт. Вышлю посылку с палтусом, когда чуток у вас похолодает». Савелий впервые получил от беглянки Нютки прочувствованное и деловое письмо. В деньгах он нуждался отчаянно. Накоплений не имел, а если бы имел, всё равно их бы «заморозили», и они пропали в сбербанке. Он знал, что Игнат успел снять свои денежки из Альфа- банка и куда-то спрятать. Скорее всего, обменял их на доллары, как многие, чтобы спасти от инфляции Савелий запутался в экономических передрягах и махнул рукой: если денег нет, то нечего голову ломать. Народ тихо по кухням и громко по СМИ возмущался несолидным, а порой дурашливым поведением своего президента в США. Дружба Ельцина с Клинтоном, поощрявшим расширение НАТО на восток, к нашим границам, настораживала и раздражала 65%-ный слой общества. Тем более, что в альянс открывалась дорога отделившимся от России недружественным государствам. (Прибалтика, Украина). В 1992 году Савелий в одну из пятниц увидел по телеку передачу «Красный квадрат» и был покорён великолепным Александром Любимовым, который в непринуждённой форме шутил, журил и крепко обличал всё, что возмущало людей. Савелий, грешивший привязанностью к сочинительству стишков критического содержания, упивался этой передачей. Ельцин строил демократическое государство, в котором критика была им узаконена «неподцензурностью вещания» и вынужден был терпеть укусы СМИ. Расчёт на выпускание паров работал.
– Ты письмо от сестры получил? – нетерпеливо спросил Игнат. Савелий кивнул головой.
– Я нашёл покупателя, готовь карман, – чумохода не будет. – торопливо продолжил Игнат, направляясь к дверям, – завтра заеду за тобой, у нотариуса распишешься в бумагах: Анюта доверенность прислала.
– Она про мотоцикл не знает, – нехотя буркнул Савелий, испытывая отвратительное чувство кролика перед пастью змеи.
Грузная фигура Игната затормозила движение, в голове мелькнул тревожный шаблон: «клиент слился» и следом решительная мысль – идти ва-банк.
– О кей! Я понял, что отказываешься. Умываю руки…Пускай ваш «памятник» стоит Я чумоход устраивать не буду.
И вышел, хлопнув дверью. Через несколько шагов остановился, надел шапку-пирожок, и прислушался. Оба знали свои роли: Игнат, как положено чёрному маклеру, ждал жертву. Савелий угрюмо и обречённо открыл дверь и кинул в тёмную пустоту коридора: «Ладно, завтра возьму отгул».
Сделка состоялась скоро. Савелий молча забрал 2350 рублей, рассеянно слушая, как бывший зять обстоятельно интерпретирует полученную им сумму, равную в лучшем случае цене деревенской бани. В такой он однажды парился, когда гостил у родственников жены в посёлке Сурское. Придавая голосу убедительность, Игнат печалился о не ликвидности старой квартиры тёщи, о дорогом бензине при поездках, связанных с оформлением документов, о дефолте, который он не мог предусмотреть. Савелий остро чувствовал за перечисленными фактами плотно упакованную хитрую ложь. Такую же сумму Игнат выслал в Мурманск бывшей жене.
Шёл август 1998 года, в стране разнузданно хозяйничал тяжелейший экономический кризис, инфляция составила 84%. Игнат ликовал, купив за бесценок через подставное лицо квартиру усопшей тёщеньки. Он сумел «припарковать» деньги до следующего, 1999 года, когда спрос на недвижимость увеличился, и он удачно избавился от этой покупки, продав её за 7000 рублей. Такие махинации были в ходу и остаются, под названием бизнес. Позади осталась Чеченская война и военная реформа 1991 года, приведшая к развалу вооружённых сил. Военный бюджет России в то время составлял 10% от американского. Но согласно двустороннему договору СНВ-1 о сокращении вооружения, состоявшемуся летом в Москве, наша страна обязана была сократить ядерный потенциал. Георгий Малиновский, российский военачальник, заместитель Главнокомандующего ракетными войсками оставил следующие воспоминания: «Мне было стыдно за свое государство, которое бездумно расстреливает свою мощь. Аплодисменты американских инспекторов до сих пор больно бьют по моему воинскому самолюбию. Всю свою сознательную жизнь я работал на укрепление боевой готовности Вооруженных сил. А теперь мой опыт, знания начинают обращать на ослабление, на ликвидацию этой мощи». И этот факт состоялся в тот роковой момент, когда по Беловежскому соглашению Советский Союз распался, и армия раскололась на отдельные части, соответствующие новым государствам. В результате Украина оказалась ядерной державой с морскими портами на Черноморском побережье и большим контингентом войск. Кучма не желал расстаться с таким приобретением, хотя по договору вновь образованные государства не должны быть ядерными. Пришлось нашему президенту просить Джорджа Буша «надавить» на зажимистого Кучму. Отношения с Украиной безнадёжно портились. Экс- президент США  Никсон дальновидно заявлял, что отношения двух родственных государств в конце концов рухнут.
Страшно читать о тех временах, когда наше могучее государство оказалось на грани развала. Тяжело вспоминать о нём старикам, свидетелям тех бед. Но люди жили, рожали детей, плакали и веселились. Такова многозначная философия жизни, укладывающаяся у большинства в необходимость просто жить, как и где приходится, даже с удручающей невозможностью реализоваться. Савелий нехотя плёлся домой, представляя, как жена разбирает огромную клетчатую сумку с товаром из Турции. Она вернулась из очередной поездки за косметикой, которую сбывала на рынке. Там по бартеру приобрела люстру, сущую безвкусицу из стекляшек-висучек. Савелий присутствовал на этой процедуре. Мужчина с замученным, отсутствующим лицом сидел в окружении громоздких рогатых люстр. Помаду с флакончиком духов, полученных в обмен на люстру, запрятал в карман комбинезона из джинсы. Савелий без задней мысли спросил, кивнув на гору его товара, откуда у него столько добра? Продавец, словно ждал этого вопроса, встрепенулся, поменял позу и зло ответил: «С Володарки! Работы нет, в бирюльки играем, пока не обанкротились. Деньгами зарплату не дают, товар сами реализуем».
Жена у Савелия была терпимой, без иллюзий на любовь и ласку к ней со стороны мужа. Она представить не могла, что её размазня Савелий способен на телячьи нежности. Бывают и хуже, – рассуждала она, когда речь заходила о семейных делах, – бьют, матюгаются, а он у меня, как в стихах Есенина «не нежен и не груб». Жить с ним было легко, но скучно. Неприхотливый к еде и окружающей обстановке Савелий в доме являлся как бы дополнением к мебели. Воскресные дни в семье отличались только тем, что Савелию не было надобности ходить на работу. Он сидел где-нибудь с блокнотом и авторучкой в руках, а жена, убираясь, коротко командовала: «Пересядь на диван» и далее – «пересядь на кресло». Он механически пересаживался под дерзкий хохоток сына подростка. Никто не покушался на его микромир. И сам он не нуждался в свидетелях творчества. Хотя в начале совместной жизни Савелий пробовал читать жене свои вирши. Она слушала, опустив голову, облегчённо вздыхала, когда он кончал, и однажды сказала: «Лучше бы ты, Савушка, балкон остеклил». В газету его стихи не брали, ссылаясь на заунывность, надломленность чувств автора, приписывая ему то, что кроется за поэтическим образом. «Согласен, мне, автору, не весело. Откуда взяться оптимизму? – защищался он, и напускал философский туман: разве позитивное мышление не приводит к негативным последствиям?» Как-то во время зимнего отпуска, гостя у родственников жены в Сурском, он заглянул со стихами в районную редакцию. Конец рабочего дня заявлял о себе тишиной и пустотой помещений. Но в гулкой приёмной встретил он моложавую женщину голенастую с узкими бёдрами и тонкой высокой шеей. Она прихорашивалась у зеркала, готовясь к уходу. Обворожительно улыбаясь розовыми лепестками губ и шелестя воздух непомерно накрашенными длинными ресницами, женщина приняла из его рук стихи, просмотрела и, возвращая, проявила несомненный профессионализм:
– Стихи понравились, но газетный стиль требует сопряжения экспрессии и стандарта. Наличие стандарта порождает газетные штампы. Они составляют специфику газетной речи.
Она говорила, словно пела, но не свою песню. Савелий перебил:
– Печатать будете?
– У нас – нет! Отправьте в «Литературную газету» или обратитесь в своём творчестве  к гражданской, политической теме. В ваших стихах много лирической печали…
– «Невозможно сердцу, ах! не иметь печали», – иронично отрезал Савелий, заметив лёгкую усмешку чаровницы.
– Я уже говорила, красивые у вас стихи.
– Это Тредиаковского.
Савелий засопел, с трудом сдерживая волнение: (не признаёт или не хочет признавать?), неловко развернулся и вышел, не прощаясь. Это была та девочка фифа, от которой он когда-то опрометью бежал из Карамзинского сквера. «Даже в сорок лет неотразима, – на ходу зло думал он – жеманна, обольстительна. Сколько голосовых интонаций! И как все бабы, знает себе цену, пользуется при разговоре языком тела» Через неделю, преодолев на автобусе стокилометровый путь, он прямиком направился в редакцию и увидел её за столиком секретарши. Она печатала, одновременно общаясь с длинноволосым юнцом. Савелий представил, как она, возможно, сейчас говорит ему о «сопряжение экспрессии и стандарта», и волна ревности окатила его с головы до ног. «Стерва! – мысленно обругал её Савелий, направляясь к двери с табличкой «Редактор». Он привёз два боевых по содержанию стиха, сознавая, что они полная халтура. Но третье было написано кровью сердца в юбилейный для Ульяновска год, когда город, как всегда помпезно, отмечал своё двухсот пятидесятилетие. В тот год погода октября оправдывала самые неприятные эпитеты в свой адрес – гнилая, промозглая, слякотная. В один из таких дней воскресенья, пережив толкотню на Камышенском рынке в поисках дешёвого куска мяса и вилка капусты (хлеб купил в Губернаторском магазине, где он стоил дешевле), Савелий возвращался домой. От холода коченели руки, он крепко досадовал, что забыл одеть вязаные перчатки. Паршивое настроение усилилось по дороге от рынка до трамвая. Вдоль всей дороги на грязных подстилках сидели женщины с детьми на коленях. Савелий старался не замечать их, но не выдержал, взглянул на одну из скорбных фигур, и тот час крошечная девочка бросилась к нему. Он запомнил огромные молящие глаза и мокрый синий от холода нос. Савелий судорожно нащупал в глубине кармана мелочь, вложил её в ручонку девочки и, не оглядываясь, как пришпоренный, понёсся к трамваю.
Ночью кухня являлась для Савелия почти сакральным местом, «местом силы», как он в шутку называл её. К главным атрибутам с давних пор относилась раскладушка. В первые годы семейной жизни кухня использовалась только по назначению. Теперь Савелий уединялся в ней при родовых схватках и муках творчества. В ту ночь он вскипятил чайник, заварил чай и, не отнимая ручки от бумаги, не стыдясь то и дело набегающих слёз, скрепя зубами от ярости, написал короткое, хлёсткое досье на время.

Город, ты ли виноват,
что бесславен стал невольно?
Канул в лету Ленинград –
Жив Ульяновск! Сердцу больно
отрекаться от имён,
потрясавших всю Россию.
В Питере был царский трон,
но Симбирск взрастил Мессию!
И к нему полсотни лет
шли народы поклоняться.
Как в библейский Назарет
славить идола, им клясться.
С первым вздохом, с молоком
мы всосали имя – Ленин.
Серп крестьянский с молотком
паспортисткою заверен.
Горький дан тебе урок –
не рождать святых иль грешных,
под язвительный смешок
государственно-небрежных.
Коммунизм, капитализм...
что тебе от этих "измов"?!
Волгоокий Херувим,
защити от катаклизмов
город на семи холмах
(каждый холм теперь прилавок!),
город, потерпевший крах
революционных ставок.
Эту девочку в грязи
за убогим подаяньем.
Не жалей нас, не гаси
жгучей боли покаянья.
(1998 год)

Редактор встретил его сухо, полюбопытствовал, каким ветром задуло, чем обязан, но учтиво предложил стул и прочитал по диагонали первых два стиха, а третье отложил.
– Нет, и это не печатное, но если позволите, оставлю. Написано прямолинейно, с призывом к действию – любопытно, но непечатно.
С тем и расстались. Савелий не ждал иного результата. Просто был предлог увидеть прекрасный давнишний сон, в котором была она, с кукольной головкой в венчике перламутровых локонов вся похожая на душистый цветок. Уж потом со смехом и недоумением Савелий утверждал, что стал третьим после Юлия Цезаря и Александра Македонского победителем твердыни, согласно крылатому выражению «пришёл, увидел, победил». Дело было так: он уже перешагнул порог редакции, когда услышал нежный голосок варакушки, зовущий его по имени. Савелий не верил, что она сама спешит к нему, что вот он стоит с ней рядом, а её ленивые глаза знакомо призывно щурятся. Оказывается, она узнала его с первого взгляда. Да, живёт в этом посёлке с мужем. Но в городе бывает. Там квартира родителей. Она позвонит ему, если он не против.
                Глава четвёртая
Ледяной ветер сёк лицо, когда Савелий добирался до рейсового автобуса, но мозг был взбудоражен и холода он не чувствовал. Память навязчиво держала перед глазами кукольное лицо женщины, излом руки, протянутой к нему в странном порыве и своё замешательство. Звонка от неё он не ждал и не желал его, вполне довольствуясь сильным впечатлением от встречи. Стихи в сердце не теснились, ибо топка сердца была пуста. Но через неделю она позвонила и весьма удачно: жены не было дома. Пригласила на концерт в филармонию. Савелий вынуждено согласился. Оркестр играл симфоническую фантазию Франческа да Римини. В либретто к волшебной музыке Чайковского описывалась трагическая любовь замужней женщины, Франчески. Зал затаённо дышал одной большой грудью. Скованный близостью с рядом сидящей красавицей, Савелий чувствовал себя истуканом. Её рука с длинными ногтями под перламутровым лаком почти касалась его колена. Но томительный ток желаний не пронзал кавалера, и рука через несколько минут медленно переместилась. Искоса взглянув на красивый профиль, Савелий вспомнил, как четверть века назад в темноте кинозала он тискал её руку, а у дверей её подъезда под слабо мерцающим светом фонаря целовал холодный рот. После окончания концерта Савелий пробился к вешалке за своим не новым тяжёлым драповым пальто и её лёгкой шубкой из колонка. Простились и разошлись. Он с отчуждением, усталый, разочарованный. Два следующих дня переживал странное видение, будто на стене висит пустая рамка от картины. Но тонкий вкус опустошения понравился, настроив на философию, на тишину и чистоту. Ночью по известной всем поэтам дорожке к нему пробралась Муза и нашептала строки, которые он спешно записал:

Меня потаённой  тропою
два образа в юность ведут.
Зовут одного Красотою,
Другого Надеждой зовут .
Сбылись той тропинки угрозы:
Встречает, как будто из снов,
Дитя под названием Грёзы
с корзиной увядших цветов.
Но в следующую ночь Савелий устыдился сентиментальности позапрошлого века, схватил библиотечный журнал «Арион» с современными стихами Бориса Рыжего. «Вот славно! Именно они отрезвят»:
Она откроет голубой альбом,
Где лица наши будущим согреты,
Где живы мы, в альбоме голубом,
Земная шваль – бандиты и поэты ...
Жена долго непонимающе разводила руками: «Куда ездил-то, голова садовая? Порожняком явился из Сурского – ни картошки не привёз от родителей, ни яиц, ни корейки от откормленного хряка». Савелий виновато отмалчивался до получения из Мурманска квитанции на посылку. Богатство, какое сестра вложила в увесистый деревянный ящик, пахнущий жирной копчёной рыбой, искупало его видимую и вовсе невидимую женой вину. В это же время позвонил Алик.
– Привет, клерк! Я, брат, с новостями. После работы давай встретимся, потусуемся, ты не против?
Звонок застал врасплох, Савелий не успел подготовить отказ и согласился. Алик был на взводе, повёл в кафе «Бумеранг», по пути спросил, что он думает о Варламе Шаламове. Савелий ничего не думал, потому что впервые о нём услышал.
– Надеюсь, хотя бы о Солженицыне слышал?
Савелий слышал разное о новоявленном гении, но на всякий случай, поняв, что его уличат в непристойно крупном изъяне знаний, с горячностью реабилитировал себя, изложив положительное отношение к автору «Одного дня…» и «Архипелага ГУЛАГ». Он читал повесть, восхищён талантливым описанием лагерной жизни, о которой до Солженицына никто не имел представления. Повесть – смелый прорыв в мир, где люди подвергаются страшным испытаниям, сохраняя человеческое лицо.
– Прорыв, где система обнаруживает своё нечеловеческое лицо, – поправил Алик, – где шло планомерное истребление целой «социальной» группы.
– Но в «ГУЛАГе», не спорь, старик, слишком много чёрных красок.
Просто свалка из раскулачивания, коллективизации, террора Гражданской войны, расстрелов ЧК ... и Большого террора.
Савелий увлёкся, отключился от окружающей среды и как бы на автопилоте сел за столик в кафе:
– Сплошные репрессии, – продолжил он, – якобы, вычеркнули из общества сотню миллионов жизней. Это перебор. Как же тогда шла индустриализация в стране? (Вопрос был провокационным, но Алика не зацепил). Как наши отцы жили с верой в социализм?
– Не знаю. У меня отца не было. Пей кофе, помолчи.
Алик был завсегдатаем кафе. С ним здоровались. Раздеваясь, он вынул из внутреннего широкого кармана кожаного плаща замызганный журнал «Новый мир» и, открыв, ткнул палец в рассказ «Надгробное слово».
– Читай, необразованный бумагомарака! Небось, гонишь лирическую белиберду ночами.
– Угадал!
Чувствуя, что краснеет, Савелий нагнулся над затёртой страницей. В углу размещался портрет автора – измученное жёсткое лицо.
– О таком не слышал. Беру журнал. Название рассказа настраивает на темы Достоевского. Короче – мрак!
– Ты тоже угадал! Судьба этого лагерника даже страшней, чем у Солженицына. И пишет мощней, но затёртый, безвестный. Я кое-что почитал о них обоих. Один точно Сальери.
Алик отмахнулся, он был чем-то расстроен. Тяжёлую голову с выступающим вперёд носом и подбородком опустил на сплетённые пальцы нерабочих рук, чересчур белых для мужчины. Савелий заметил на одном пальце крупный золотой перстень. «Однако печатка! – внутренне улыбнулся он, – старик не хось-мось, – франт! Вот так формируется новый класс буржуа.
– А знаешь, Алик, мой отец-фронтовик написал книгу о войне. Не нашумела она, никого не потрясла, потому что все про войну знали, в каждом доме калеки, в каждом поминали убитых, но грязь не лилась рекой на святое, что защищали – на отечество и великие имена.
Алик поднял голову, покосился на собеседника, прислушался.
– А разоблачение «системы» Солженицыным подвергло сознание русского человека действию свирепого вируса, который разъедает… И этот писатель, – Савелий указал на журнал, – он наверняка усилил вирус тотального недоверия, – торопливо закончил Савелий.
– Верни журнал! Ты не дорос до анализа трагедий, о которых пишет Шаламов. На какое тотальное недоверие намекаешь?
Алик, как когда-то в юности, поднял кулак и, понизив голос, грязно выругался.
– Не матерись, старик! Дай шанс на исправление, – Савелий, шутя, подставил курчавую голову под нависший кулак друга и спрятал журнал за пазуху.
Алик оглянулся на посетителей кафе, для которых мат был, очевидно, привычен и не оскорбителен: всего несколько мужчин, ни одной женщины. Он криво усмехнулся, почесал лысеющую голову:
– Твой взгляд на мир, Савушка, – взгляд труса. Такие субъекты, как ты, боятся честного отношения к современной жизни. «Вирус тотального скепсиса» разъедает? Что разъедает? Назови! Нашу мифическую постройку социализма? Значит, грош ей цена! У капиталиста крепкие ноги, бетонные, их никакая зараза не свалит.
Савелий молчал. Он был согласен, нельзя решать экономические проблемы за счёт населения, но нельзя и компрометировать идею социализма, оплёвывать её. Алик по закрывшейся физиономии друга понял, что тот больше не сунется в диспут и, похохатывая, добавил:
– На замечание о мате стишком отвечу. Не Блок и не твой Белый, но остряк написал:
Нам демократия дала
Свободу матерного слова.
Да и не надобно другого,
Чтобы воспеть её дела.
– Неужели ты помнишь моё увлечение поэтом Белым?
– И увлечение девчонкой, которой ты о сирени писал, помню.
У Савелия мелькнуло желание рассказать о встрече с ней, уже зрелой дамой, но раздумал. Доверительные отношения с Аликом не складывались. А строчки о сирени всплыли, он задумчиво прочитал их для себя.
Золотое небо криком
Остро взрежет стриж.
И, нарвав сирени сладкой,
Вновь уйдешь ты прочь.
– Вот-вот! Помню твою белиберду!
– Это стихи Белого.
– Для меня без разницы.
Они вышли вместе, простились, но Алик вдруг окликнул его и заговорил о деле, которое при встрече в кафе вылетело у него из головы. Он закупает оборудование для стоматологического кабинета. Дочь его врач-стоматолог мечтает о частной клинике. Нужно помещение.
– Помнится, кто-то в родне у тебя риелтор. Помоги с ним встретиться, брат. Зуб тебе без денег и боли вырвем. По чесноку!
– Не знаю, – замялся Савелий, – он больше не родня.
Хотел ограничиться двумя словами, но жгучая, как крапива, обида заполнила грудную клетку. Нет! Он не пережил свои взрослые слёзы, он помнил унижения, ложь и стяжательство богатого и сильного родственника по отношению к нему. И старый друг с перстнями на пальцах, с проблемами бизнеса ему не по пути. Вздохнув, Савелий с горечью добавил:
– Он мой классовый враг.
– Брось, не смеши! Похоже, что деловой человек, если ты так его называешь. Этой несчастной стране нужны деловые люди, не бараны.
Он ещё говорил что-то о несчастной стране России, о том, что раньше в этой стране всё решали дЕдки, а теперь «бабки». Савелий удивился ударению на местоимении этой. «Будто не свой, а чужой эксперт вещает, – подумал он и перебил:
– Алик, тебе не риелтор нужен, а «калоши счастья».
– Что-о-о?
– Одень «калоши счастья» может в них путь-дорогу найдёшь. Как куда? В счастливую страну! Читай сказки Андерсона.
И снова при прощании с Аликом навалилось знакомое чувство сосущей досады. Дома он жадно набросился на журнал «Юность». (Ни газет, ни журналов с 1992 года в доме не выписывали из-за дороговизны). Рассказы Шаламова потрясли, вывернули нутро. Обессиленный пролежал остаток ночи без сна. Он думал обрывками, образами, с всё усиливающейся досадой на себя. Почему с жаром не вступился на защиту хотя бы этического социализма? Без мерзостей застенков и гнетуще аморальных лагерей? Да, общность имущества это насилие. Но участие рабочих в управлении экономикой при общей собственности на средства производства – зачем это крушить? А если бы ввели распределение сверхприбыли с помощью прогрессивного налогообложения, то вообще назвались бы обществом гуманного мироустройства. Алик ноздрями познал нынешнюю жизнь изнутри, работая на нефтепромыслах в далёком посёлке Иркутской области. Кто же из них больше увяз в противоречиях, кто заблудился? Ответ даст будущее. А пока в очередной раз Савелий переселился в кухню, получив официально обозначенное редакцией письмо из р.п. Сурска. Письмо обнаружила жена и небрежно передала со словами «Саратовское издательство молчит, зато Сурское извещает. Мне, чай, передали, что заходил туда». Она хмыкнула, воображая, что в курсе всех тайных дел мужа. Но так устроен мир, что близкие люди порой проживают разные жизни, не вступающие в противоречия друг с другом. Это был тот самый случай. Ему писала женщина, избалованная вниманием, оскорблённая в нежных сердечных порывах. Она писала про благодарное время, которое сглаживает грубые углы воспоминаний, как волны острые камни. И она надеялась, что память сохранит лишь гальку досады. Но  ожили тени прошлого: агнец с детским взором брыкнул копытцами, как в то сиреневое время весны. Она призналась, что не была тогда влюблена – влюблённость легко была бы ею забыта. Но душа носила и баюкала трепетную нежность к недотёпе, и, как ей кажется теперь, к трогательному и трагичному духовному скитальцу. Она вспоминала пустынную ленту шоссе с висящим фонарём огромной зеленоватой луны, под которой они целовались. Ах, как восторженно юные Купидоны без малейшего стандарта печали декламировали стихи Лермонтова «Выхожу один я на дорогу»!
Конец неумеренно пафосного, слащавого письма показался Савелию ещё и претензионным. Женщина упрекала его, смешного поэта, за страх перед ней. «Только человек нашпигованный пороками, как ружьё порохом, может так отчаянно бояться курка». Боже мой! Какой бред! Просто бред сивой кобылы, – возмутился Савелий, – Я весь – порок: трус, бедняк, а значит дурак. Что ей ответить, ветреной фантазёрке, с не до конца опорожненным багажом восторга и желаний? Только продолжения того четверостишья:
Я пережил свои желанья,
Я разлюбил свои мечты.
Остались лишь воспоминанья –
Плоды сердечной пустоты.
Переживая, Савелий раньше пытался записывать чувства, но слова подвёртывались либо чахлые, либо вычурные, витиеватые от потуг. Чувства не рождали, как у Пушкина, естественные, живые слова и образы, а только словоблудство:
Не поцелуи – лобзания уст.
Не похороны, а тризны…
Шитьё позолоченных чувств
на чёрном бархате жизни.
Иногда ему удавалось поймать правильную ноту, тогда фраза строилась просто и ясно. Савелий взялся было за исповедь, в которой возвышенно писал о себе в третьем лице, но скоро обнаружил, что «вместо картины выходит вывеска» (Д. Писарев) и забросил кухонную поэзию.
Осталась память высоких сфер,
в которых парил и пел он.
А в жизни он был уныл и сер,
перо фальшиво скрипело.
Своё творчество Савелий иронично называл «кухонным» в прямом и переносном смысле. «Кухонный поэт не годится в любовники», – потешаясь над собой, сказал Савелий, прочитав письмо, и бесстрастно сжёг его на конфорке плиты в кухне. Через несколько минут собрал пепел, задумался. К чему привела бы их пошлая затея с перепиской? Даже тошнит от мысли продлить интрижку с замужней женщиной. Он сейчас благодарен судьбе за молотом бьющееся сердце и за опустевшее лобное место, где долго ютились эмоции любви. Статуя мраморной богини без рук вдруг обрела смысл: руки могут исказить и даже разрушить красоту мира.
                Часть четвёртая   
                Глава первая               

Город на периферии не сдавался, оставался «красным» и продолжал носить фамилию вождя. Недавно до Савелия докатилась литературная грязная пена вокруг имён вождя и Шолохова. Её приписывали Солженицыну, ненавидящему всё советское. Савелия эта кутерьма коробила и злила. В какое-то недоброе утро по пути на работу у него случился немощный экспромт, но он записал его на клочке газеты:
В Россию въехал с одобрения ЦРУ.
Конём троянским Солженицын – гений.
Брадатые уста усердно врут,
Что был шпионом кайзеровским Ленин,
Что Шолохов чужие крал труды.
А колесо истории катилось не туды…
Европа, жалуя болтливого мессию,
Льёт клевету на матушку Россию.
Да и у нас его труды – услуга:
Нашёл в нём Ельцин и защитника, и друга.
Дома переписал и забыл на долгие годы. Забытыми сиротами валялись на лоджии в ящике и другие плоды его дум и сердечных излияний на уже пожелтевшей бумаге. Он смирился с жестокой реальностью. Всех их, чахлых по форме и содержанию, ждёт не приветливый редактор, а мусорный бак.
Медленное, тягучее когда-то время набрало обороты и полетело для Савелия неумолимо быстро. Годы тупо (по выражению сына) гнали друг друга. Сын Савелия в начале двухтысячных успешно торговал автозапчастями. Начал он дело с другом, живущим в соседнем доме. У отца друга в гараже скопилась груда изношенных деталей – поршни, масляный насос, кольца, клапаны. Пацаны поначалу продавали всё это за копейки, потом вошли во вкус, стали разбираться в двигателях и коробках передач, с толком подбирать запчасти для клиентов.
С годами у друга прорезалась страсть к футболу, он несколько лет состоял в юношеском клубе, затем дорос и закрепился в профессиональной команде «Волга». Сдав гараж другу, он азартно гонял мяч по полю, гордясь положением крайнего защитника обороны.
В одну из снежных зим ближе к вечеру прилетела из Мурманска Нютка. Савелий не узнал сестру. Только голос у статной женщины в солидной песочного цвета шубе заставил поднять голову. Этот родной голос с милым, мягким французским «эл» мог принадлежать только сестрёнке. Савелий почувствовал в груди волны тепла, когда она, не снимая шубы, обняла его голову и прижалась к ней холодной щекой:
– Поседели твои чудные кудри, Савушка, а как я завидовала им в детстве!
– Анюта, у тебя были волосы русалки. Так Мама называла твои волосы.
При упоминании Мамы рот Нюты задрожал и скривился, удерживая всхлип. Жена Савелия бросилась к золовке помочь снять и повесить дорогую шубу. Савелий спохватился, усадил сестру и высвободил её ноги из высоких сапог с опушкой из натурального меха.
– Обувь у тебя винтажная и шуба важная, – с завистью заметила жена Савелия.
Нечаянная рифма всех рассмешила. Хозяева суетливо накрыли стол красивой скатертью и смущённо зашептались у раскрытого тунеядца холодильника. Он плохо работал, часто ломался и всегда был мало занят продуктами. Только варёная картошка, молоко, кастрюля со щами на завтрашний день и несколько банок квашеной капусты от родственников жены из р. п. Сурское заполняли его белое чрево. Но в одном его углу притулилась литровая банка с превосходным вишнёвым вареньем без косточек – дорогой подарок тех же сердобольных родственников. На неё хозяева и делали ставку, вынимая белый хлеб и расставляя чашки для чая. «Нет, если бы они хотя бы предвидели приезд гостьи, они бы с удовольствием бы потратились на докторскую колбаску и пошехонский сыр», – перебивая друг друга, оправдывались хозяева. (У частицы бы одна участь – оправдываться). И тут в маленькую комнату вторгся густой, до головокружения сытный запах копчёного палтуса. Кроме него Нюта извлекла из кожаной сумки-чемодана консервы скумбрии, сёмги и трески. Точку поставил набор в полупрозрачной вакуумной упаковке свежих северных ягод черники, морошки и брусники. А три пары домашних тапочек из оленьей кожи на столе выглядели бы нелепо, потому Нюта оставила их в сумке до следующего удобного случая.
С работы вернулся шалопай, сын Савелия, сразу заметил стол с кусками жирного копчёного палтуса и проявил восторг, воскликнув «Не фига себе!». «Тётка Нютка» оказалась немолодой, но клёвой. Настоящая милфа! Сверкнув глазами, она лукаво спросила «Пить будем?» и, не дожидаясь ответа, вынула бутылку ликёра «Аморетто».
– Это лучше чая, – сказала она, – только разбавить бы минералкой…
– Есть минералка! – отчеканил Шалопай и лихим движением ковбоя с размаху выставил на стол бутылку «Волжанки». Она осталась от обеда и хранилась в глубоких карманах рабочих брюк.
Такой тёплой семейной атмосферы, в какую погрузился Савелий, не было давно. Все милые, дорогие лица усердно жевали, поглощая жирного палтуса и облизывая пальцы. Красивое родное лицо сестры теперь сильно напоминало Маму. Опечалившись на несколько минут после полстакана крепкого ликёра (бокалов в доме не обнаружилось), она посвятила родных в судьбу дочери. Уклончиво рассказывала, что Регина осталась старой девой; на работе в областном диспансере её ценят, четырёхкомнатную квартиру в Ульяновске сдаёт, а отпуск проводит в путешествиях по миру. Было заметно, что рассказ сильно усечён и лишён подробностей о жизни дочери. Анюта вынула её подарок – прекрасно оформленную книгу в твёрдом переплёте «Мурман Советский» 1980 года издания. На ярких цветных фотографиях запечатлелось незамерзающее (благодаря Гольфстриму) Баренцево море. Стоило включить воображение, чтобы увидеть, как оно в порту Мурманска с огромными лайнерами и суднами, гружёнными серебряной рыбой, покачивает тонкую крошку льда. Большие чайки (бакланы) повисли над свинцовыми водами Баренцева моря, над корабельными мачтами. Всё это приметы рыбной столицы. Кроме того, и главное – Мурманск город Герой. Он второй после Сталинграда по числу сброшенных на него бомб. В сопках среди лишайника и мха до сих пор находят каски, фляги, пробитые пулями, боеприпасы. Молниеносный захват немцами Мурманска сорвался, благодаря героическому сопротивлению Красной армии. В Мурманске на возвышенности воздвигнута 42-метровая фигура солдата. Его любовно называют Алёшей. Гигантский монумент, посвящённый защитникам Заполярья, виден даже в Финляндии. История Заполярного края хранится и в снимках с оленьими упряжками на празднике Солнца в Долине Уюта, и в городах с говорящими названиями Никель, Апатиты. В них добывают самый чистый никель на планете и «камень плодородия» – апатит. Живописные горы Хибины содержат в своих недрах такое разнообразие полезных ископаемых, какое не встречается нигде в мире: минералы нефелин, гранат, аметист, из которых производят украшения, а так же алюминий, слюда, медь, газ. В книге-подарке Савелий вместе с женой и сыном был очарован обилием красочных фотографий озёр, сопок, каменных валунов, оставшихся после сползания ледников. Интересным, познавательным был фотоматериал о погосте саамов в районе Ловозера. Саамы называют себя людьми-оленями, являясь коренным народом, населявшим Север Европы. Они жили в чумах, вели кочевой образ жизни, теперь их переселили в благоустроенные дома. Потрясающе красивы снимки молодых промышленных городов – Мончегорска (от слова «монча» – красота на саамском наречии) и Североморска – главной базы самого мощного Северного флота России. Казалось, даже от матовой бумаги снимков «Русской Скандинавии» исходит первозданное дыхание морской стихии. Весь Кольский полуостров омывается водами двух морей – Баренцевым и Белым. Савелий высокопарно и неосторожно назвал морские воды кладом и тот час пожалел об этом: в морских водах утонул сын Нюты.
В течение всей недели нежданная гостья одним своим присутствием вносила лёгкость и приятную мягкость в отношения. Она перекидывалась меткими молодёжными словечками с племянником, водила жену Савелия по магазинам за покупками и сама за них расплачивалась. В шляпном отделе долго примеряла на сноху разные замысловатые фасоны. Обе хохотали над стилем «шляпа газетчика из рваного фетра». С братом Нюта охотно гуляла, по вечерам слушала его стихи и однажды заметила:
– У тебя мало стихов о любви, про войну мне одно понравилось, перепиши, я его в газету нашу тисну.
– Не напечатают, пробовал сам.
Но переписал вот это:
Все краски мира смешаны затейливо:
синеет туча, зеленеет дерево.
У скрипки Страдивари струны вещие,
у бомб над крышей голоса зловещие.
Опять война! Людская льётся кровь,
питая землю, ненависть, любовь.
О, люди! Со святых времён Адама
воюете вы с Богом беспрестанно.
И меж собою делите веками
леса, равнины, океаны, камни.
Два мощные и тяжкие крыла
вы взяли для убийства у орла.
И жало ядовитое змеи
вы в свастику нацистскую вплели.
Блаженно чрево творческое века,
разумного создав нам человека.
Мечты, надежды – всё, что греет нас,
он воплотит в реальность в добрый час.
И в тишине с забытыми проклятьями
на войны мира за семью печатями
наложит вето серафим-пророк,
дав человечеству урок.
Когда сестра на одной из прогулок затронула глубоко личную тему, Савелий понял, что награждён высшим знаком доверия.
– Регинка мне жизнь усложняет и себя радостей лишает. Что с ней здесь приключилось, не знаю. Приехала вздрюченная, лицо серое, – Нюта вздохнула, но скоро заговорила с обычной лёгкостью, – с работой в Мурманске ей сразу повезло. Крупная лаборатория близко с нашими домами открылась. Дочь так радовалась, будто выиграла в лотерею сто тысяч. Набрали туда молодых лаборанток штук пятнадцать, может больше. Всех врачей Мурманской области они обслуживали – биохимическими анализами. Не простыми! (Нюта придала голосу уважение), --старшей среди них была врач Майечка. Регинка души в ней не чаяла, взахлёб рассказывала о её лучистых глазах и ласковой улыбке. А через год открылось «обычное дело».
Нюта замолчала, иронично улыбаясь, как человек познавший мир с изнанки.
– Какое «обычное дело»?
– В котором врач – обдирала. Хочешь жить – умей вертеться, – нравоучительно продолжила она со злой весёлостью.
А через минуту продолжила:
- Заведующая Майечка выбрала лаборанток, у которых мужья в море ходили, и тайком их оформила на полторы ставки. Естественно с ними был предварительный сговор. Считалось, что они, якобы, работают на ставку. Моя горемыка незамужняя и сотрудницы с мужьями, (но не моряками) оформлены были на полторы ставки легально и отрабатывали своё время, терпя непомерные нагрузки. А блатные уходили домой, отработав ставку, бросая оставшуюся работу на «горемык». Может, не теми словами рассказываю, какими Регинка мне объясняла, но суть я поняла: блатные уже дома отдыхали, а «горемыки» не только всю свою, но и их работу вынуждены были выполнять. Ведь анализов набирали такое количество, которое обязаны делать согласно штатному расписанию.
– Что случилось дальше? Почему замолчала?
– Дальше дочь об этом узнала и на общем собрании выступила с протестом. Никто её не поддержал, все за место хорошее держались, а не за честь и правду.
      - А какой смысл был у заведующей, когда на преступление решилась?
- Ты не понял? В стране дефицит товаров, магазины пустые. А рыбаки из-за бугра тащили ковры, постельное бельё, бытовую технику. У Майечки муж вроде учитель… короче – никто. Вот и стала она заказывать через блатных сотрудниц всё, чего ей не хватало для счастья. Ей везли, она обогащалась, расплачиваясь не своими кровными деньгами, а ворованными у у «горемык».
– За злоупотребление служебным положением судят, – возмутился Савелий. Регина наша правдолюб. Уважаю.
– Она не только правдолюб, она правдоборец.  Хвалёная ею Майечка, заведующая, её уволила и прославила как сутяжницу. Три месяца Регинка без работы сидела. Везде отказ! Я по головке не гладила, одно твердила: «Курица дороже яйца». Обидно терять в зарплате, но нельзя всё терять - зарплату и хорошую работу.
Савелий хмуро дослушал историю с племянницей. Прогулка по вечерней, плохо освещённой улице, продуваемой снежным зимним ветром, завершилась невесело. Они уже зашли в подъезд, и Савелий снял шапку, отряхивая снег, когда Нюта вдруг рассмеялась:
– Не расстраивайся, Савушка! Всё наладилось. У Регинки работа лучше прежней нашлась, хотя ездить далеко. На троллейбусе №10 через весь город. А заведующая-сука через год после того укатила в Израиль. Регинку мою звали на прежнюю работу, сулили премиальные и хороший санаторий, только она веру в коллег потеряла. Помнишь, как Мама говорила? Менять веру – менять и совесть.
Он любил сестру в эти минуты с особой нежностью – праведную, с сокровенными чувствами и внимательным сердцем. Привязанность к ней составляла большую часть его памяти о родной семье. О прошлом, в котором присутствовали отец и Мама, Нюта вспоминала с опущенными глазами. Первый большой разговор о них  закончился непритворным, надсадным плачем, испугавшим Савелия. Невыплаканные слёзы сестры настраивали на всепрощение.
– Надо бы на кладбище побывать, но столько снега намело! – несмело обронил Савелий, выводя сестру на очередную вечернюю прогулку.
Она промолчала. Густой, невесомый снег валил с низкого неба, похожего на серое рваное одеяло. Вокруг мутно светящегося фонаря белый рой снежинок метался, закручивался по спирали.
«Как будто черти шерстят белых баранов», – подумал Савелий, вглядываясь во мглу.
                Глава вторая               
Почему-то они ещё ни разу не вспомнили об Игнате. Савелий откладывал тяжёлый разговор, не смея докучать сестре рвущими сердце темами. Но он помнил мощный мраморный крест с таблицей, указывающей на прах бывшего мужа Нюты. Зачем крест установлен на могиле их родителей? Кто позволил святотатство? Сестра должна знать об этом. Возможно, знает, но молчит, как и он. А если она сама участвовала в акте вандализма? Эту мысль он не исключал, но от неё становилось не по себе. Страх сковывал язык. Ведь могут утратиться заново сложившиеся родственные отношения. «Не сейчас, завтра спрошу», – каждый раз малодушно решал он. Метель слепила глаза, набивала рот снегом. «Нет, не сейчас… Вот когда ангелы на белых лебедях тихо опустятся на землю, и она, чисто убранная, обретёт святость, забытые в детстве нежные, драгоценные чувства засветятся в постаревших глазах Нюты. Она возьмёт его за руку и поведёт в церковь». Впервые в жизни Савелий подумал о церкви.
– Ты по-прежнему посещаешь церковь, Анюта?
– По большим праздникам. А что? – спросила она заинтересованно.
– Отведи меня завтра в церковь. Без праздника в церкви постою.
– Отведу, – Нюта подняла брови и улыбнулась чему-то, – только к Исповеди подготовлюсь, а это значит через три дня
Церковь Савелий всегда обходил стороной, потому что вера относилась к сложным абстрактным понятиям в его мышлении. Савелий читал о «незамутнённой» вере или о едином сверхрелигиозном истоке всех вероисповеданий. Он пробовал постичь философию Рене Генона, его «традиционную доктрину» в вопросах религии и общества, изложенную в труде «Кризис современного мира». Сторонником этого философа является Александр Дугин, который при некоторых различиях в некоторых взглядах, солидарен в неприятии современного мира и западной цивилизации. Савелий понимал, что вера и знания (наука) понятия крайне противоречивые:
Если веришь, – то веришь, не зная,
Если знаешь, то знаешь, не веря.

Однако вера – проявление человеческих желаний, она всегда связана с сомнением, её можно потерять, а знание доказательно, потому сильнО. Увы! Результат знаний – эра технократии, при которой следует соблюдать границы, чтобы не превратиться в её часть. То, что к Савелию пришло внезапное желание посетить церковь, он не мог бы объяснить простыми словами.
Жена шепнула Нюте: «Причуда! Сроду церкву не жаловал». Но с первых же минут, войдя в торжественное пространство, наполненное дрожащим светом восковых свечей, медовым запахом ладана и благозвучным пением высоких женских голосов, он испытал сладкое волнение и скоро погрузился в новое состояние восхитительной безмятежности и умиротворения. Здесь мучительная проблема с неотвязным сомнением и страхом отступила и утвердилась вера в правильности своих чувств. Савелий остановился у стола с религиозными брошюрами и потрёпанным молитвословом. Из любопытства заглянув в него, нарвался на фразу, смысл которой поразил востребованностью. В переводе на простой язык означало: «Господи, утоли скорбь мою о разлучении с родителями да водвори их в месте отрадном со всеми святыми». «Святым» Игната не назовёшь, – подумал Савелий, непроизвольно морщась.
В будничный день народу было мало. Нюта молилась короткими, быстрыми движениями руки, а широкоплечий батюшка, на которого глазами и кивком головы указала сестра, – размашисто и плавно. Его богатое облачение золотистого цвета, яркое, необычное органично вписывалось в великолепие убранства храма. Живописные фрески на библейскую тематику, как и молчаливые, одинаково строгие лики святых, освещаемые светом огромной люстры, внушали почтение. Савелий не молился, неподвижно стоял, как приклеенный, любуясь на своды и роспись Христа на куполе, выполненные сусальным золотом. Вся обстановка настраивала на созерцание и умиление. А сестра купила десяток свечей, вставила их в подсвечники на круглом столике – за здравие и на квадратном – за упокой, помолилась перед иконами, перебросилась с прихожанами несколькими мирскими новостями, побывала на Исповеди – для неё это всё было привычно, как хлопоты на собственной кухне. Домой возвращались молча. Савелий был под впечатлением, делиться которым не хотел ни с кем. Нюта на ехидный вопрос снохи, что с Савелием, «прихожанином храма Рождества Христова», только хмыкнула в ответ, пожав плечами. А для Савелия внешний мир в этот день существовать перестал. Он надолго запомнил утро пятницы, трамвай №22, тёмно-коричневую церковь с куполами сияющими серебрянкой, свою немую подавленность от сказочно-иллюзорного мира и свои размышления атеиста. «Высокие чувства человека питает поэзия, музыка, живопись и даже парфюмерия – друг искусства». Он вспомнил, что для Нюты мечтой были духи «Манон», а жена духов стеснялась. Но именно в церкви, рассуждал Савелий, люди одевают мечту в восхитительные одежды, обволакивают чаянья таинственной кисеёй, несут «для спасения души» идею добра. Слова про мистическое «спасение души», если где-то слышал, всегда вызывали в нём снисходительную усмешку взрослого над фантазиями дитя. И всё-таки не поспоришь с тем, что церковь дисциплинирует людей, решил он. Более того, церковь
аккумулирует в себе великую надежду, без которой слабый род человеческий «сдулся» бы (по выражению сына шалопая).
Когда-то Савелий увлекался философией, пробовал читать и разбираться в тяжеловесных мыслях Гегеля, его знаменитой триаде (тезис – антитезис – синтез), родившей три важных закона диалектики, и в его понятии абсолютной идеи – Мирового духа (сиречь Бога). Следующим, более актуальным и любопытным показался Савелию философ Кант с рассуждениями о золотом правиле морали и его парадоксальном уточнении, так называемом, категорическом императиве. В четырёх противоречиях закона он, Савелий, разобрался, а главного сочинения «Критика чистого разума» не одолел: от состояния «раздвоенности разума» непреодолимо тянуло в сон. Самыми доступными, возвращающими к здравому смыслу, оказались для Савелия труды философа-материалиста Фейербаха. Писал философ «Критику идеализма» и «Отношение к Гегелю» живым, блестящим языком с афоризмами, смело называл религию плодом невежества.
Три дня Савелий не мог выбрать дату для решительного разговора. Порой одолевало скверное предчувствие, какое вселяется в человека вынужденного без закалки нырнуть в ледяную воду проруби. Сегодня он поддался светлым эмоциям, увидев сестру за лепкой на кухне беляшей. Она лепила их ловко, как Мама, живо напоминая её пополневшей фигурой. Рядом крутилась его жена. Он слышал, как Нюта что-то говорила ей со своим милым, мягким французским «эл» в словах. Его, как в церкви, окатило благочестивое стремление к кротости и прощению. Уют домашнего тепла подчёркивал вой декабрьского ветра за окном. Он знал, что Новый год Нюта собирается встретить в Мурманске на исходе полярной ночи. Значит пора! Ещё останется время всё уладить. Как уладить, было непонятно, но всё в мире решаемо и вообще лучший способ выйти из затруднения – покончить с ним. Улыбаясь, он изобразил галантного кавалера и обратился к сестре с просьбой уделить ему внимание. Она ответила шутливым реверансом. В комнату из кухни вошли со смехом, сели на диван, родные, любящие друг друга люди.
– Может быть, ты знаешь, кто установил памятник Игнату на могиле родителей? – начал он и подбросил подсказку, – я догадываюсь, это его вторая жена с сыном.
Нюта повернула к нему красивое, полное лицо, и вызывающе глядя в глаза, ответила:
– Нет, это я. А что?
Больше всего на свете он боялся этого ответа и этих в упор глядящих глаз. Руки невольно сжались в кулаки, а голос ржаво проскрипел:
– Зачем?
– Чтобы не искать по кладбищу вторую могилу и приезжать с одним букетом. Могила-то моя!
– Как твоя? – не понял Савелий, бледнея.
– Когда отец умер, Игнат вложил деньги в памятник и во все дела ритуальные. Не ты же этим занимался… А могилу на меня записал после смерти Мамы. Документально оформил. Может и купил, он хвастался, что всё купить можно.
Она хохотнула, и Савелий уловил в её смехе глумливую нотку. Некоторое время он потерянно молчал, вспоминая события тех лет. Зарплата не баловала молодого специалиста. Вместе с Мамой внесли они деньги на похороны, созвали оставшихся в живых фронтовых друзей отца на тризну.
– Помнится, участок на кладбище для него военное ведомство выделило. И материальную помощь, – наконец выдавил Савелий, чувствуя, что начинает оправдываться.
Диалог смещался в пользу сестры, но Савелия жгло чувство несправедливости, которое Нюту мало беспокоило. Она никогда не признавала высоких фраз, фыркала, если слышала их по телевизору, и он не решался сказать, что память о близких людях священна и не продаётся. Неужели тот огромный мраморный крест на могиле отца и Мамы будет крестом в их отношениях? Савелий схватился за голову, охнул, словно по ней ударили.
– Что тебя корёжит? – взъелась Нюта, округлив злые полулунные глаза. – Регина рассказала, как вместе с Игнатом ты хоронил Маму. Игнат опять помогал деньгами, и ты от них не отказывался. Придёт время, я тоже там лягу. Моя могила!
– Успокойся! Стыдно!
В комнату сунулась было жена Савелия, но, застав неприятную сцену, ретировалась. Савелий собирался с духом, понуро сидя, переживая острое отчуждение. Нюта сверлила его глазами тоже наливаясь неприязнью. Она не допускала мысли, что брат когда-нибудь поднимет эту тему. Ну и что, если к Игнату она не испытывала ни добрых, ни злых чувств – никаких?! Зато он, согласно завещанию, огромную свою четырёхкомнатную квартиру дочери Регине оставил. Из-за каких-то давнишних обид Савелий наотрез отказался участвовать в похоронах Игната. Слышать о нём не хотел. Пришлось самой из Мурманска лететь по телеграмме и без лишних хлопот пристроить прах бывшего мужа к могиле родителей. Говорят, муж сох по ней, любя и ненавидя.
Прошла минута, и Савелий вновь возбуждённо заговорил:
– У нас общие родители, сестра, не честно присваивать то, что общее, оно делится. Кроме того, это противозаконно, ведь Игнат нам чужой по крови.
Нюта шумно встала и разъярённо бросила:
– Подавай в суд! У меня документы есть, во сколько мраморная плита обошлась. Крест тебя не касается. Но его крепили не на земле, а на плите, которой всю могилу выложили. Теперь красота и порядок!
Из кухни донёсся сытный запах беляшей и весёлый басок сына, вернувшегося с работы.
Савелий впервые поднял голос:
– Ты всё деньгами меряешь, сестра, молишься Богу в церкви, а Бог твой – деньги. Над памятью родителей надругалась. Да! Надругалась! Мама твоего Игната терпеть не могла… Помнишь её слова о вере? Сама же их повторила недавно. Кощунство это – в одну землю свалить мать, отца-фронтовика и мошенника.
Савелий споткнулся на словах, поднимаясь с дивана, машинально следуя за сестрой. Она убегала с перекошенным лицом, на ходу надевая шубу, отталкивая жену Савелия, которая пыталась её остановить, затискивая в чемодан свои вещи. Зимний вечер быстро сгущал тьму, ветер набирал силу урагана. Савелию казалось, он продолжает кричать. Но в коридор из распахнутой настежь двери вслед за удаляющимся торопливым топотом каблуков нёсся слинявший, упавший до шёпота голос:
– Анюта, не уходи! Ночь на дворе, вернись!
Исчезли все звуки даже тяжёлого дыхания Савелия. Сырой воздух чёрного коридора не мог заставить его закрыть дверь: Ему слышались на цыпочках возвращающиеся шаги маленькой  шалуньи Анюты. Он ждал, улыбаясь в темноту, дрожа от холода и нетерпения.