Боль, сон и смерть моей души, Ч. 3

                Часть 3



                Глава 1

Не знаю, проявляется ли это внешне, но не могу не отметить, что я сильно изменилась. Мне самой странно, не знаю, чем это объяснить, когда и какая именно трансформация произошла со мной, но кто-то меня серьезно поломал. Может что-то нам в еду подсыпают, я же говорила тут все странные. А у меня просто еще побочка какая-то проявилась: я не только трудоголик теперь, я вообще другой человек, от прежней Евы ничего не осталось, только босоножки в чемодане и собачка игрушечная, Снуп мой, папа в Японии купил.

Когда я себя, прежнюю, вспоминаю — мне странно. Это была я? Какой кошмар, стыдоба какая. Теперь я на многое смотрю иначе, в том числе и на мои сны. Я больше не боюсь их, не злюсь, я не буду никому мстить, ни на ком отыгрываться за то, что меня так мучают по ночам. Никто ведь не виноват, это все мое больное воображение. Можно было бы покопаться, найти какие-то причины всего этого, я ведь уже взрослый человек, теперь это, наверное, проще, теперь я бы вредничать не стала и сопротивляться обследованию тоже. Это в детстве я не понимала, что мне хотят помочь, действительно считала, что это еще одно наказание мне. Но сейчас мне уже не нужно докапываться до причин, не хочу ничего исправлять, потому что очень ценю часть снов. А вторая часть, ну это вроде как плата за то, что во сне у меня есть девочка. Есть кто-то, кому я нужна.

Это я так рассуждала еще полгода назад, но сейчас я уже не столь лояльна к моим кошмарам. Потому что они достигли абсурда. Чем больше я привыкаю к моей новой жизни, чем комфортнее мне живется тут, тем тяжелее мои сны. Такая своеобразная ответка за ту гармонию, в которой я нахожусь, но чем мудрее, не побоюсь этого слова, я становлюсь в реальности, тем глупее я во сне.
Я просто идиотка там, я веду себя странно. Помните, такой ужастик был, в детстве мы с Артуром смотрели, хоть взрослые и не разрешали: «Кошмар на улице Вязов». Там, кстати, в сновидениях, к ребятам приходил маньяк-убийца. Артур, скотина такая, хотел меня напугать еще больше, это он в ответ на мое заявление, что во сне мне никто не может навредить, потому что все что там происходит, это просто плод моего же воображения, мои фантазии и ничего больше. Так вот Артур пытался доказать мне, что это не так.

Фильм я не досмотрела, даже одну серию, было слишком страшно, мне это зачем? У меня свои собственные страшилки, чужих не требуется. Но, кстати, с собой, с моими кошмарами, я эту историю никак не связывала, совершенно другая тема, мне не снится маньяк. Но вот что меня раздражало в фильме — какая эта девчонка идиотка. Ей не сиделось на месте, она не убегала и не пряталась, не искала защиты у взрослых или в людном месте, не вела себя так, как сделал бы любой нормальный человек. Я, например, залезла бы под кровать, свернулась в клубочек, закрыла бы уши руками, и лежала бы там тихо. Но в фильме сумасшедшая девчонка ночью полезла в подвал заброшенного дома, словно специально, чтобы Фредди Крюгер её там нашел. Сама пришла к нему. Нормально это? Нет, это нездорово.

Так вот, во сне я тоже веду себя нездорово, как полная дура. Я произвожу много лишних бессмысленных действий, суечусь, лезу куда-то, куда явно не стоит, все время с какими-то людьми, с разными, меня это раздражает. Я хочу видеть только маленькую девочку и заниматься ее проблемой! Еще я хотела бы видеть маму, только нормальную, не лысую. Потому что это было ужасно.

Но сейчас мои сны, они почти как в фильме —это не просто ужастик, все, что там происходит — вполне ощутимо, физически, я уже ничего не понимаю. После такого «отдыха» я просыпаюсь уставшая сильнее, чем после целого дня вверх-вниз на пятый этаж по стройке. У меня реально болят мышцы, когда я просыпаюсь, как будто я в самом деле всю ночь суетилась и истерила, а не спала. Потому что во сне я все время кого-то куда-то тащу. Ну коляску с девочкой или просто на руках ее несу, это понятно. Ведра с водой, коробки какие-то — могу представить, может переезд. Но вот толстый и тяжелый и неадекватный мужик или тетка пьяная, или старушка, да еще и с тележкой с продуктами — это уже чересчур. Как будто все люди мира вдруг разучились ходить, и я единственная, кто может им помочь, больше никого. Вот и приходится всех выручать, как будто я там самая сильная и самая здоровая. А потом вдруг наконец снится мама, но и она тоже не может идти.

Я все время надрываюсь от тяжести и у меня вполне натурально болит живот, мышцы рук, ноги, обламываются ногти и саднит горло от натуги. Я бы хотела знать в какой момент я превратилась в ломовую лошадь и неужели мне просто кошмаров мало. Почему я не могу во сне просто свернуться калачиком в каком-нибудь укромном месте и тихо переждать все это?

И почему все эти люди, которых или которым я что-то тащу, не могут оставить меня в покое, в какой момент я попала в это рабство, не знаю, но иногда возникает ощущение что во сне я сама ищу проблем на свою голову. Вернее, на руки и ноги и на свой горб, он скоро вырастет, я уже чувствую, как сгибается и застывает моя спина. От непосильной ноши. Но я ведь точно знаю, что у меня есть чем заняться во сне — девочкой, ребенком. Она на самом деле больная и беспомощная, ее нужно носить на руках и возить в коляске, ею нужно заниматься. А не всей этой ерундой.

В очередном таком сне я металась как полоумная между какими-то людьми, они суетились, кричали, размахивали бумагами, я кидалась от одного человека к другому, кто-то был в форме медика, какие-то цыганки в огромном количестве, они распахивали и закрывали дверцу микроавтобуса,  эта дверца, с протяжным мягким жжжик проезжала прямо перед моим лицом каждый раз, когда я хотела спросить — я должна была спросить у них, они знали что-то важное, но никто не хотел мне говорить, все отворачивались, не замечали, просто делали вид, что меня нет. А я бегала, просила, плакала и вдалеке плакала моя дочь и протягивала ко мне свои скорченные ручки.

Когда я поняла, что наконец проснулась и все это позади, не смогла порадоваться — меня такая злость взяла — от меня самой, той, истерички во сне. Вместо того, чтобы дергаться и обращать внимание на всех вокруг, лучше бы сконцентрировалась на ребенке, лучше бы мне приснилось, что девочка занимается в бассейне, как Соня из видео. Или на коне едет, или в экзо-костюме шагает. А вместо этого я во сне таскаю ребенка по переполненным автобусам и набитым уродцами больницам, мои руки потрескались от холодной воды и склизкой тряпки, я все время с тряпкой, горничная какая-то видимо, наверное, это намек на то, что нужно лучше убираться в своей квартире. Я говорила, что у меня целая квартира? Мы несколько месяцев назад переехали в таунхаусы.

Если бы я могла на что-то повлиять в моем сне, я бы сделала все иначе. Я бы прекратила бессмысленную суету и занялась лечением девочки. Как же меня злит все это, я не могу ничего изменить, я даже забываю про человека на камне, просыпаюсь и думаю только о том, что я должна, не знаю как, но должна помочь моей детке.

У девочки глаза серые, красивый цвет, модный сейчас в интерьере. Пасмурного утра. И волосы золотистые, и кожа очень бледная. В общем, полная противоположность мне. Но она мне нравится, я уже привыкла к ней, даже к ее несуразным худеньким ножкам и скрюченным ручкам. Ничего, мы их распрямим, я отвезу ее в Китай, и на Тибет, и куда угодно, пока не найдем, что поможет. Мне прямо не терпится найти мою девочку, я бы ее вылечила, я бы исправила все, я знаю. Я сделаю всё возможное, чтобы ей стало легче, чтобы она смеялась и бегала, как тот щекастик в деревне. Ради моей девочки я на многое готова, сама себе удивляюсь. Я даже готова пойти к отцу. За деньгами, мне без него не справиться. Хоть я и коплю весьма успешно, но пока у меня только на билет бизнесом туда-обратно. Но ради ребенка я готова унижаться и просить отца, это я не себе, это ей. Девочка ему понравится, она не может не нравиться.

Но, хоть я и спланировала все, продумала и решила, на самом деле ничего не выйдет. Я не могу помочь этой девочке — ведь ее не существует, она во сне. Это моя вторая жизнь, с дочкой, я так понимаю: та жизнь, которая мне не досталась или пока еще не наступила, не знаю точно. А в действительности некому помогать, девочка существует только в моем воображении, хоть я и уверена, что она более реальна, чем все, что со мной происходит в последнее время. Согласитесь, тут много странностей, возможно, что мне снится как раз эта стройка, а реальность — она там, я, настоящая — там, с дочкой, хоть я и не знаю даже, как ее зовут. Но я не могу больше смотреть на ее страдания, на ее мужественные попытки держать в руках ложку, на ее слезы, она лежит в какой-то клетке и смотрит на меня ничего не понимающими глазами, я просыпаюсь и все еще ощущаю на себе полный смирения и боли, недетский взгляд.
 
Я должна как-то помочь, что-то сделать для нее, посущественнее, чем сварить кашу или протащить ее в коляске через снежные заносы. Но я здесь, в этом странном мире большую часть времени, а она там, где я ничего не контролирую, где я не справляюсь, ничем не могу помочь. Но я должна. Я должна придумать, как это исправить.

И я придумала! Это гениально, меня внезапно осенило, это же выход! Я ведь почти умею вызывать приятный сон,тот, где Байкал, ветер и парень на камне. Правда,  я там пока ни на что повлиять не могу , но все возможно, так было написано в статье, не зря же он называется управляемым, этот сон Я вижу его теперь каждый раз, когда захочу. Значит, я должна перетащить мою детку в этот, счастливый сон, раз в основном все так беспросветно мрачно. Я перетащу мою девочку туда, к камню, а он, мое мужское Я, мне поможет. Это выход!
И теперь я думаю об этом постоянно, но, к сожалению, только наяву. А во сне я забываю всё, тащу что-то тяжелое, реву, хриплю, мои руки болят, но я не могу бросить, я только крепче сжимаю сверток — это она, девочка, я несу ее на руках. Дождь, холодный такой, пронзительный, хлещет меня по щекам, и вода стекает по лицу вместо слез, мне кажется, я не смогу дойти, уже почти роняю, девочка выскальзывает, ветер вырывает ее из моих рук, волосы, мокрые, застилают лицо, ничего не вижу, я кричу, я просыпаюсь.


                Глава 2

Этот сон я могла бы назвать апогеем всех моих предыдущих кошмаров, их зенитом, апофеозом, но у меня нет такого шанса. Дело не в отсутствии возможности, а, кажется, в отсутствии меня...

Сон подкрался незаметно, захватил врасплох, расслабленную и безвольную — весь день провели за расчетами, проверяли спецификацию: считали розетки, выключатели, мозги кипели, ужас. Предпочитаю по стройке лазить, лучше когда цемент потом три дня выходит из каждой складочки, чем сидеть и проверять проходные, перекрестные, одноклавишные, двухклавишные и даже мастер-выключатели. И розетки. Там еще двух цветов, потому что часть стен светлые, а часть — темные, темный графит, и все электроустановки в этих зонах тоже темные. Комплектаторы торопят, там же жуть какое количество суммарно получается, оптовый заказ, ждать поставку, небось, полгода придется, а времени нет. В общем устала, жуть. Мозги гудят от напряжения, там уже полноценное короткое замыкание, прораб по электрике не даст соврать.  Наверное, от усталости все и произошло.

Моя чернота, она навалилась, кажется, стоило мне только глаза закрыть, надо сказать, я в последнее время отлично сплю, крепко, ничего не слышу: ни соседа храпящего справа, сквозь тонкую перегородку даже слышно, как он переворачивается на кровати и на время перестает храпеть; ни Лидию сверху, стучащую каблуками по деревянному полу, надо ей тапки подарить, нормальные тапки домашние, мягкие, а то стучит копытцами как коза на мосту! Я вот архитектор, а сама только сейчас осознала важность звукоизоляции, когда в таунхаус переехали. В общаге тоже было все слышно, но это временная постройка, простительно. А домики капитальные, тут нужно было перегородки и перекрытия получше сделать. Но проектировали такие же как я, троечники, они не думали об этом. Или было велено экономить, хотя вряд ли, тут все строится на совесть, особенно после получения государственных грантов. А про троечников, это наша учительница физики так говорила, у нее троечники это были самые страшные люди. Она говорила: двоечники пойдут таксистами работать, и делать это будут на совесть, зная, что ничего большего им не светит. Отличники и четверышники будут конкурировать и быстро расти профессионально, в начальники, а троечники будут основным звеном исполнителей, их плохие знания могут стать роковыми.

Так вот, я устаю и поэтому хорошо сплю, крепко. И сейчас я только на минуту закрыла глаза, просто хотела немного передохнуть, зашла на мой холм, уже закат. Я села на камень, помню, подумала о том, что только минутку посижу, немного подремлю, последние теплые деньки, нельзя упустить момент, но потом я должна буду встать и пойти домой, я должна встать… Дальше не помню. Потом началось, этот кошмар. Резко так, без всяких там постепенно всплывающих деталей, как это обычно бывает. Обычно я вроде в реальности, а потом что-то вижу или чувствую, например, что в руках у меня тряпка, или ложка и я пытаюсь накормить мою девочку, или шприц и мне нужно сделать ей укол, а она плачет и просит, чтобы я не делала этого и я вижу, плачущих детей становится больше, они в кроватях с высокими бортиками, они все плачут, широко открывая рты и пытаются защититься от меня тоненькими ручками.
Так вот сейчас этого не было. Сейчас все произошло быстро и сразу: черное нечто, которое постоянно грозится меня раздавить, оно было тут, вокруг меня, как густой туман или булькающая субстанция в грязевой ванне, — никто не смог уговорить меня залезть в эту гадость. Оно было везде и ощущалось всем телом, не только снаружи, но и внутри. Оно ворвалось в меня стремительно, как выстрел в спину, я почувствовала сначала позвоночником, потом ударило в голову и моментально сковало меня всю. Было очень больно, я такой боли никогда не испытывала, она меня пронзала, скрючивала, ломала. И распирала. Я кричала, вырывалась и корчилась, от боли, от удушья и невозможного неуютного давления — выдавливания меня из моего существования.

Я пыталась остановить это руками, оно было тяжелое и горячее, шершавое на ощупь, как верблюжье одеяло.  Знаете про такие? Вот и я только здесь узнала, оказывается раньше такие одеяла — это был топ. Пока я боролась, уже не понарошку, смутно подозревая, что сон перестает быть безобидным, кажется он решил взяться за меня всерьез, зря специалисты утверждают, что во сне ничто не может нанести мне вред: я уже обездвижена, с ужасом, все нарастающим, никакие тренинги не помогают, чувствую, что не могу дышать, что уже рвется сердце...
А потом я слышу ее, мою детку, она плачет. Подвывает тонким слабым голоском, как побитый щенок, и я понимаю, она где-то здесь, рядом и ей тоже плохо. Я сопротивляюсь, не даю боли потопить себя, но проигрываю потихоньку, я зову ее, девочку, кричу: «Иди ко мне! Иди сюда!» А она плачет: «Я не могу идти, мои ноги, мама! Мама, не спи, — просит она, — проснись!» Я стараюсь, но не могу проснуться, ведь я должна спасти ее. Мне страшно, а она плачет, иногда я перестаю слышать ее голос, потом всхлипывание с новой силой и хрип: «Проснись, пожалуйста, мама проснись!»

Я плоховато освоила навык управления снами, умею находить спасение только в одном месте, но сейчас мне нужно именно это. Я силюсь представить, уже вижу пыльный туман над пологими холмами, коней и всадников, они проносятся мимо меня, пыль осядет и я увижу его, он на том же камне, стоит, смотрит на закат.

— Помоги! — кричу я. — Она плачет, зовет на помощь! Забери ее!

— Я не в силах, только ты можешь ей помочь.

— Она просит проснуться, но как я помогу, если проснусь?

— Не ты, ты не проснешься больше…

— Как это? А кто проснется?

— Ты скоро поймешь.

— Можно без загадок, боже, как сложно… Она плачет, пытается разбудить меня, она зовет!

— Она зовет свою маму.

— Это ведь я? — я не поняла его жеста, какой-то неопределенный, что это значит? — Это не я? А кто ее мама?

— Ее уже нет, она поступила безрассудно.

— А как же быть, девочку нельзя оставить одну! Я могу стать ей мамой?

— Я не могу ответить на этот вопрос, только ты можешь.

— Я не знаю, что делать! Я не понимаю!  Не смогу помочь…

— Ты сможешь. — говорит, — твоя душа.

— Что это значит?

— Нужна душа.

— Как это? Где я возьму душу?

— Ты должна решить.

Я запуталась: кто-то уже не проснется, кому-то нужна душа, и я что-то должна решить… Я ничего не понимаю, но знаю: ради моей детки я готова на все!

И тут я проснулась, как всегда, то есть не до конца, я уже не верю пробуждениям, всегда проверяю. Моя чернота, она отступила безобразным пятном, отползла в сторону, в угол на потолке. Я услышала плач ребенка, не издалека, как раньше, а здесь, рядом со мной. Девочка была где-то внизу, на полу, она корчилась там и мычала, пыталась что-то сказать. «Мама спит!», — услышала я.

Я пытаюсь дотянуться до нее, не чувствую своего тела, мне так тяжело, я зову мою детку: — Дай руку, я тебя вытащу отсюда! Что бы он там ни говорил, я должна попробовать перетащить девочку в другой сон, только там у нас есть шанс спастись. Но она плачет: «Мама, моя мама!» и ее голос слышится все дальше — кажется это я все дальше, чернота снова взялась за меня. Я изо всех сил стараюсь вырваться, вернуться туда, к ребенку, отбиваюсь руками, кричу: «Да, я твоя мама, иди ко мне!» А девочка плачет еще громче: «Нет, мама спит!» Я пытаюсь убедить ее, что я ее мама, я ее спасу, только дай руку! Нащупала ее ручку, тонкие пальчики, но она сопротивляется, вырывает ручку, тянет меня в другую сторону: «Мама спит! Моя мама спит!» — все время повторяет это. Она не хочет идти со мной, не верит мне, она хочет остаться здесь и зовет маму…

И тогда я увидела ее, но во сне это вроде была я, и я же смотрела на себя со стороны. Кстати, на себя реальную я что-то мало похожа, но это не показалось странным. Я лежу, запрокинув голову, на кровати, по моим щекам стекают слезы, я почти не дышу, вот это я чувствую, мое удушье, пятно все-таки придавило меня существенно. Моё бледное лицо освещает унылый фонарь с улицы, светлые волосы разметаны по белой простыне. Но мне некогда рассматривать себя-другую, у меня ребенок плачет! Я опять пытаюсь уговорить малышку, умоляю, пытаюсь поднять ее с пола, она выскальзывает из моих рук, я боюсь сжать ее крепче, у нее такие тонкие ручки, она вся такая тоненькая и невесомая.  И она не хочет со мной, она плачет, хрипит,  тянется к той, которая спит и ничего не слышит.
Она хочет к маме.

Я уже была готова все-таки схватить девочку, пусть она обидится, пусть заплачет сильнее, но я вытащу ее из моего кошмара, она просто маленький ребенок, не понимает. Но девочка плакала и звала, обреченно так, все затихающим голосом: «Мама, моя мама…»

И я остановилась. Перестала тянуть ее, не пыталась больше собрать ее согнутые ручки чтобы перехватить поудобнее. Я смотрела в ее узкое личико, и она подняла на меня взгляд, я убрала мягкие пряди растрепавшихся волос. У нее были заплаканные глаза, серые, как вода в Байкале осенним утром, ресницы склеились лучиками от слез. Она такая худенькая, мне было страшно, казалось, я могу повредить тонкую кожу на ее щеке. Моя девочка беззвучно шевелила губами, я поняла, она сказала мне: «Мама…». У меня в груди жгло так, что я заплакала, уже не от боли, не от отчаяния — от счастья, как в детстве.

И поняла: девочке нужна мама. Да, так и должно быть. Ребенку нужна мама, те эта я, а та, из сна. Не та, которая может все устроить, которая ее вылечит, если победит свою брезгливость, но у меня есть деньги, папины деньги. Ей нужно не это, ей родная мама нужна, та взбалмошная идиотка, из сна, мои худшие качества в ней…
Девочке нужна её единственная мама. Также, как нужна была мне. Но с её мамой что-то случилось, кажется, она уже не проснется, он так сказал. А я тут не просто так, я тут оказалась в нужный момент, в самый важный момент.

Вот тогда я все поняла, даже не поняла: почувствовала. Она — это я, да, все правильно. Нас вроде двое на самом деле, но мы вместе, не могу объяснить, я это знаю. Она часть меня, тот самый мой близнец, по гороскопу. Мы живем разные жизни: я тут на стройке, а она — с дочкой. То есть я в двух мирах живу и она, наверное, тоже. Интересно, ей в каком мире больше нравится? Мой привлекательнее, правда? Или мне в каком мире больше нравится, это же все я, это меня две, одна в реальности, другая во сне.  Одна настоящая, а вторая — только сон. Но сейчас именно тот момент, когда только одна я должна остаться, даже если это будет она. Потому что моей детке нужна не эта я, а та. Вернее, не я, а она, ее мама.
Не было никакого особенного усилия, никакого там героического решения или чего-то там еще, пафосного и натужного. Все было естественно и обыденно, словно так и должно быть. Именно так и никак иначе.

Я зову ту, другую себя: «Проснись!» Я трясу ее за плечи, шлепаю по щекам.
И другая я открываю глаза, вот теперь я себя узнаю, вернее, это она меня узнает: «Ты пришла, Ева, помоги! Я виновата, я не подумала об Асе, я не могу забрать ее в свой сон! Уже поздно, я ухожу...»

Я не уверена, что знаю, как это делается, просто беру другую себя за руку: «Вставай, — кричу, — ты нужна дочке! Без тебя ей не справиться, ты должна выбраться отсюда, из моего сна!» И мой выбор, меня во сне или меня реальной, он был однозначен, словно и не было никакого выбора. Просто я все-все поняла: я должна остаться тут, во сне. А она должна уйти. Туда, к девочке, которая плачет, которой нужна настоящая мама, та, которой я хотела бы стать, но не получится. Кажется, это не я, а она настоящая.

У меня голова закружилась или это вихрь налетел, я различала лица, чувствовала прикосновения, какие-то родные запахи, голоса, я была готова и плакать, и кричать, я думала, меня разорвет этим смерчем, но я должна суметь, сделать все правильно. Один раз в жизни. Не потому, что папа велит, не потому что Бог, кто бы он ни был, смотрит. Потому что так чувствую, я точно это знаю: так надо.
Вы знаете, я ведь уже умирала, поэтому больше не боюсь смерти. Я умерла в тот день, когда ушла моя мама. Я помню прекрасно все, что со мной было. Мне было так плохо, так больно, боль разрывала меня, выворачивала наизнанку. Боли было больше, чем могло вместить мое тело. Я не могла плакать, кричать, дышать даже не получалось. Вообще не могла выдохнуть, вдыхала со свистом воздух, но не выдыхала. И звенело в голове невыносимо, и потом все темнее и темнее становилось, пока чернота не обрушилась на меня. Та же самая чернота. Не было никакого там туннеля и света, только холод и убийственный звон.

А потом новая боль, она ворвалась внезапно, пронзила, я почувствовала, как она проникает в меня, где-то в груди или в животе, потом пронзает до макушки, до кончиков пальцев, адская боль. И свет, и слезы сразу, потому что резь в глазах, и крик, как я кричала!

Мне было пять и меня бросила мама, сбежала не обращая внимания на мой плач, оторвав меня от себя, бросив на полу, захлопнув дверь прямо перед моим носом, я едва успела выдернуть пальцы. Тамара потом рассказывала кому-то по телефону: «Это чудо, что ее быстро нашли, она уже не дышала. Я такого цвета лица не видела никогда — она была синяя, особенно вокруг рта и глаз. Ее откачивали в машине скорой, но когда они отъехали, мы уже знали: завели, она закричала. Она, конечно, сущий монстр, я таких детей вообще не встречала, хитрая и расчетливая, как лиса. Но мне ее жалко, девочка совсем одна, она так была привязана к матери. Мы до сих пор не знаем, что там произошло, но Ева что-то видела или слышала, поэтому испугалась и спряталась в холодном подвале».

Тогда я запомнила только про монстра и возненавидела Тамару. А потом, уже здесь, на стройке вспомнила Тамарины пирожки с рассыпающимся горячим мясом внутри (наша кухарка не умела печь пирожки), и как она меня согревала полотенцем после купания: когда у меня синели губы и меня всю трясло, Тамара держала меня крепко-крепко в своих объятиях пока я не согреюсь и не успокоюсь. Она целовала меня ночью, думая, что я сплю, но от ее теплого поцелуя приходил спокойный сон без кошмаров. Мне так не хватало Тамары! Сейчас я подумала, что зря не нашла ее, зря не призналась ей, но ведь уже поздно о чем-то сожалеть, уже нет времени.
И тут что-то изменилось, мне стало хорошо, необыкновенно хорошо, я так устала, я заслужила этот покой.

— Ты должна вылечить Асю, у тебя все получится, не опускай руки, слышишь?
Другая я плачет, она ничего не понимает, это я ничего не понимаю, но чувствую, я все делаю правильно. Я делаю правильный выбор, иного и быть не может.

— Найди его, он ждет на камне, каждый день на закате, он поможет Асе!
Уже опрокидываясь в затягивающий меня свет я успела сказать ей еще одно слово, я не знаю, что это значит: «Ты-Я!» наверное, это какой-то пароль.

А остановилась я только на секунду, убедиться, что осознанно это делаю. Не было мысли, стоит или нет, я знала, что это ради нее, ради Аси, я теперь знаю, как ее зовут. И мне не было страшно, я знала, что не умру, во сне ведь все легко и просто, даже самый абсурд. Я понимаю, что у нас с ней, со мной второй, как бы одна жизнь, нет, одна душа, почему-то разметавшаяся в разные тела и разные реальности. Хулдэ, мне дедушка рассказывал.

Я ведь никогда не была одна, сама по себе. Я всегда была с ней, я ее чувствовала, я была ею в моих снах, в моих кошмарах. Если бы было время, я бы переосмыслила мои сны, ведь это ее жизнь. Это и моя жизнь. Какая правильная, настоящая? Какую следует оставить сейчас, когда встал такой выбор? Мою, успешную, полную событий, красивую, как и положено, комфортную, где бы я ни находилась, я умею окружить себя комфортом, даже здесь, в глуши. И ее существование — я так понимаю, совершенно убогое, с большой болью, с большими проблемами. С ее нелепым желанием помочь всем и каждому, с постоянной суетой до изнеможения, с этими половыми тряпками, тяжелыми сумками, переполненными автобусами, больницами. С этими людьми, которые ее окружают, подкармливают и подбадривают. С огромной никуда не девшейся любовью, любовью, которой я лишена, а она ее испытала, хоть и так фатально для себя. С мамой, которой у меня никогда не было. С Асей.
Так какая жизнь настоящая? Ответ очевиден, правда?

Я обернулась, чтобы посмотреть на них, на отца, деда. Я вас подвела, простите! Там же был и тот, кто подсказал путь, сейчас я поняла, что мне в нем показалось знакомым, я многое сейчас поняла. Я не прощаюсь с вами, сказала я им, я вас люблю!  И взяла ее, вторую себя, крепче за руку, холодную и безжизненную, но теплеющую под моими пальцами и вытащила ее, вытолкнула из моего сна, назад, в комнату, к черному пятну, оно меня больше не пугает, к притихшей на полу Асе, навстречу холодной волне, отбросившей меня назад.


                Глава 3
Инна

У меня теперь много времени — на размышление, на то, чтобы все продумать, переиграть, исправить, но только мысленно, потому что по-настоящему исправить ничего не возможно. Надо следить только, чтобы не отхватило пальцы ножом, которым я, сложив в аккуратную стопку тяжелую камуфляжную ткань, целый день нарезаю одинаковые детали будущей формы для рядового состава Российской Армии.

Что бы я исправила? Всё! Абсолютно всё, начиная с полного абсурда факта моего зачатия, четвертого, но не последнего ребенка в многодетной семье. Фраза «наплодили нищеты», преследовала меня все детство, от первых проблесков сознания, когда мы, счастливые, несем из магазина свежие булки, невозможно аппетитные и теплые, и я потихоньку, только кончиком языка, пробую жесткую ароматную корочку. И молоко! У нас два литра в пластиковой бутылке, жирного деревенского молока из белой бочки, привезенного прямо из колхоза, которое добрый дядя Петя каждый раз припасает нам под конец своего рабочего дня, каждый четверг.

— Не забудьте прокипятить! — кричит он нам вдогонку, а мы спешим скорее домой — разлить молоко в кружки, разломить булку и пировать! От голода сводит живот, запах булки невозможно терпеть, одуревшая, я откусываю от горбушки и получаю увесистую затрещину от брата.

— Терпи! Все же терпят!

Я глотаю слезы, не могу больше ждать, мне всего четыре, и я очень хочу есть. Я спотыкаюсь, брат подталкивает меня сзади, он отбирает из моих рук булку, и я реву, не вытирая грязные слезы, оставляющие разводы на моей некогда желтой футболке. Рыжие волосы брата светятся на солнце, у нас у всех такие волосы, как у мамы. Мама ждет нас дома, она совсем недавно родила нам еще двух братиков, они вместе отдыхают в отдельной комнате. Мы отнесем маме молока и большой ломоть булки, Антон аккуратно распилит оставшийся батон на равные части и только потом разрешит и нам поесть.

Я помню все, словно это было вчера: и старших братьев и маму, родившую младших близнецов и так и не оправившуюся от очередных, сложно сказать каких по счету, родов.  Маму забрали в больницу и больше мы ее не видели. Отца я не помню, может его и не было никогда. Близнецов отвезли в Дом малютки, мы навещали их с бабушкой, пока та могла ходить. Антон и Костя, старшие братья, пропали — не хотели в приют. Потом, уже когда все произошло, Антон прислал мне открытку, ее передали прямо сюда — он работал где-то на севере, на открытке был город Мирный, холодный и унылый город на краю земли. Мой брат-погодок, Денис, был не совсем здоров, его еще раньше, до болезни мамы, определили в специализированный интернат. Меня забрала бабушка, впрочем, прожила я с ней недолго, после оказалась в том же детском доме, где и младшие близнецы, я их сразу узнала, а они меня не помнили.

В тот день, когда, сложив свои немногочисленные пожитки в пластиковые пакеты, я переехала из детского дома в собственную комнату в трехкомнатной квартире с только одной семьей соседей, я чувствовала себя самым счастливым на свете человеком! У меня была комната, с кроватью, столом и стулом, и шкафом! Свой холодильник и право пользоваться общей плитой и ванной. Мне подарили два полотенца, комплект постельного белья, зубную пасту и шампунь. А еще тетя Леля выдала «Только не говори никому!» — три штуки новых трусов, жесткий как панцирь лифчик и две пары колготок. Тонких, мутно-бежевых, казавшихся немыслимой роскошью необыкновенной хрупкости колготок. Директор подарила книгу «Джен Эйр», пояснив, что я почерпну в ней много полезного для себя.

Я прошла курс домоводства и кройки и шитья, я была уверена, что заживу прекрасно! Мечтала, как обустрою свою светлую комнатку и буду приглашать в гости подружек из училища или с фабрики. За стеной бушевал сосед, в комнату все время врывались дети, на кухне царила мать семейства, очень недовольная моим заселением. В первый же день я купила себе алюминиевый чайник, чашку, две тарелки и ложку с вилкой. Я не смогла купить нож, но у меня был перочинный, бережно хранившийся в жестяной коробке с сокровищами из дома — наследство от брата. Я поужинала склизкими пельменями, сваренными на отвоеванной плите в чайнике, но без соли и составила список необходимых в хозяйстве вещей.

На следующий день я не обнаружила в холодильнике остатков своих пельменей, чашку разыскала в числе грязной посуды, оставленной соседями, потратила последние деньги на кастрюлю и заварочный чайник и, уходя на вечерние занятия в училище сложила все свое имущество в комнате и заперла на замок.

Вечером замок оказался сломан, комната открытой, на моей кровати лежал сосед, пьяный и никакими силами не было возможности выгнать его оттуда.

Через полгода я уже не строила планы на счастливую жизнь, я хотела умереть, потому что это была единственная возможность уничтожить чудовище, поселившееся внутри меня и пожирающее потихоньку, один за другим, мои органы. Я возвращалась из цеха, в уже не моей комнате спали мешающие вечному празднику соседей дети, не стесняясь, я брала первую попавшуюся еду на кухне, игнорируя брань соседки, не закрываясь от ударов полотенцем, которое не могло мне повредить, как бы я того ни хотела. Я подпирала дверь покосившимся столом, находила себе место для сна на полу, укрывалась с головой всем тряпьем, какое могла найти в комнате и спала под «Белые розы», разрывающие душу и мне и всей, уже оторвавшейся от мирской суеты компании в соседней комнате.

Как я попала в больницу — не помню, но это были самые счастливые дни в моей жизни, наверное. Я лежала чистая и сытая на белых простынях, с туго сплетенными в косы волосами, я спала, спала, долгие два месяца, пока Варя не появилась на свет. Розовая и лохматая, с перекошенными пухлыми губами, черной шерстью на лбу и спине и плотно зажмуренными глазами,  возмущенно приоткрывающимися только чтобы выразить свое недовольство, она вцеплялась жадными деснами в мой сосок и вытягивала из меня жидкое молоко, игнорируя неспособность недоразвитых молочных желез вырабатывать его в требуемом объеме.

Через две недели, уже подружившиеся, посветлевшие, мы стояли на пороге роддома: Варя, стянутая розовым бантом в одеяле из подарка от фабрики, и я, в слишком легком для наступившей зимы пальто. Стояли и не знали, куда нам идти. В квартиру, утопающую в сигаретном дыму и перегаре?

Удивительно, но трёхкилограммовый ребенок, завернутый в одеяло, приобретает, наверное, вдвое большую массу — нести неудобный сверток на руках, оказывается, очень тяжело, кулек выскальзывает из рук, я поправляю ускользающую дочь коленом, зубами держу угол одеяла, подмышкой зажат пакет с моими вещами и подарочными пеленками от Губернатора Московской области. Я не плакала, но лихорадочно пыталась прямо на ходу найти выход: придумать, куда нам идти. И не раздумывая села в остановившуюся на обочине машину, даже не взглянув на водителя, пот и выбившиеся из-под капюшона волосы, застилали мне глаза.

— Куда тебе, огненная? — спросил он.

— Я не знаю, — честно призналась я и посмотрела на него. Ему лет сорок, в рыхлых щербинках лицо, темные недобрые глаза, сильные грубые руки. Не знаю, почему я не испугалась, а может и испугалась, но в машине было так тепло и дочь так удобно разлеглась на моих коленях, немного отдохнуть рукам.

— Понятно, — сказал он.

У меня была возможность одуматься за долгие два часа пути, но мы с Варей крепко спали.

Карен, он добрый. Он заботится о нас с Варей, он считает ее своей дочерью. Он только не любит, когда его будят ночью, но как это объяснить грудному ребенку? Мы прячемся с Варей в шкафу, я надеюсь, что так нас не сильно слышно. Я укачиваю, укачиваю Варю, а шкаф скрипит нам в ответ. Когда ребенок засыпает, я могу потихоньку выбраться и положить ее в кроватку. Уже светает, мне нужно приготовить Карену завтрак. Я стараюсь сделать все, как он любит: котлеты, соленый огурец, пюре. Уже приготовлен судок с обедом, который он возьмет в рейс, он теперь водит грузовик и иногда уезжает на неделю, но не говорит мне, когда вернется. Особенно после того, как я пригласила братьев  в гости — мне стало жалко их, никогда не живших в собственном доме, в семье, никогда не обедавших на кухне, не пробовавших простой домашней еды. Братья, Илья и Артем, просят, чтобы я забрала их из детского дома. Мне уже 18, я могу оформить опеку над ними, но Карен против, Карен не хочет больше видеть мальчиков в нашем доме.

Я хорошо готовлю — Карен доволен. И я умею создавать уют — не знаю, откуда это у меня, может именно от того, что никогда не жила в уюте — ни с мамой, ни с бабушкой, ни в детдоме. Я отмыла весь дом, перекрасила стены, полы и местами даже потолки. Сшила новые абажуры и чехлы на стулья. В вазе всегда стоят свежие цветы, а зимой — сухоцветы, в клетке заливается канарейка, Варя поет с ней дуэтом.
Мы уютно живем с Варей, пока Карен в рейсе. Но потом он возвращается и все меняется. И я никогда не знаю, надолго ли это. Варя его боится. Еще она боится икон, которые я поставила на полку — просто потому, что помнила, что так они стояли у бабушки. Карен не против, он крещеный. Иконы молчат и смотрят на меня осуждающе, а мне нечего им ответить.

Я стараюсь не сердить Карена и живу лишь надеждой на его дальний рейс. И на то, что он не вернется. Потому что его возвращение невыносимо. Я запираю Варю в шкафу, она уже привыкла сидеть тихо, никогда не плачет, только скулит потихоньку как брошенный щенок. Я очень стараюсь, чтобы Варя не услышала ничего, я до боли сжимаю зубы, закрываю глаза и только жду, когда все закончится. Карен не молод, но еще горяч, он ненасытен после рейса. Потом он ест, пьет, отдыхает. Потом ему становится скучно, и Варя снова отправляется в шкаф. С каждым разом Карен все развязнее и все грубее. Он не приемлет отказа, теперь он может ударить меня, если не получит желаемого, будет бить просто так, почти беззлобно — проходя мимо ткнет в живот жестким кулаком и, пока я, скорчившись, валяюсь на полу, может еще раз подойти и пнуть ногой. Пока я не сдамся — ему нравится быть великодушным, он прощает меня если я постараюсь и попрошу как следует.

Варя растет, она уже не младенец, ей пять, и она превратилась в красивую девочку, светловолосую и ясноглазую, как и ее отец, Павлуша, так его звали. Иногда я вижу, что Карен гладит Варю по светлым волосам и у меня останавливается от ужаса сердце.

Думала ли я, чтобы уйти от него? Я думала об этом постоянно, но куда? Куда мы пойдем с Варей?

Я не хочу вспоминать тот день, но меня никто не спрашивает. Всё, до доли секунды — постоянно перед глазами, оно всегда со мной. Почему прекрасные, счастливые моменты почти не запоминаются? Промелькнут мимолётно и тут же исчезнут, и кажется, что ничего и не было. А самые тяжелые, душные, невозможные эпизоды, которые хочется стереть из памяти любой ценой — они помнятся досконально. Запахи, звуки, мельчайшие детали: пот течет у него по щеке, по небритой щербатой коже, омерзительно-рыхлой. Он сыто причмокивает,  на майке свисает уродливая дорожка розовых капель борща. Ничего, потом она исчезнет, смоется. От него пахнет чесноком и пивом. Короткие волосатые пальцы удивительно подвижны, он постоянно где-то почесывает с передергивающим звуком или поглаживает тугой живот, поправляет сползающие треники. Где Варя, спрашивает он, я не отвечаю, я уже поняла, что будет дальше и знаю, как поступить. В то время пока он поднимается и потягивается, причмокнув и сплюнув что-то налипшее на губе, движется к шкафу, одновременно, нет, на полсекунды раньше, я вижу все, что произойдет следом: как медленно опустится уровень пола, на котором я только что лежала, отброшенная всего лишь одним ленивым ударом, и как мешковато в ту же плоскость, в то же измерение, в то же жалкое бесформенное склизкое состояние, сочно чмокнув, перетечёт он.

Я аккуратно возвращаю на место вождя мирового пролетариата, коренного жителя этого дома, здесь раньше был сельсовет, и только после этого удовлетворенно отмечаю, как омерзительно густа и черна расползающаяся по светлым доскам пола вонючая пенящаяся слизь. В шкафу, ничего не подозревая, воркует с плюшевым мишкой моя дочь.

Я сказала следователю, и повторила на суде: да, предумышленно, спланировано и не раскаиваюсь.

Я останавливаюсь только на мгновение, пытаясь представить завтрашний день, но ничего не получается. Много лет я не видела мою Варю и ничего не знаю о ней. Краткие свидания не созданы для задушевных бесед, но сейчас у меня нет и их, я совсем не знаю, как там моя дочь. Уже два года она одна, тетя Лёля, которая, благодаря связям, оперативно оформила опеку и забрала Варю из приюта к себе, больше не приезжает ко мне и не пишет подробные письма о дочке. Лёля, Ольга Львовна, моя любимая няня из детского дома, единственный родной человек, кроме Вари, она умерла.

После ареста я видела Варю всего один раз, тетя Леля привезла ее на свидание. Это был ад. Варя ничего не понимала, она испугалась незнакомого места и людей в форме, она просила меня взять ее на руки. Но между нами — перегородка из толстого мутного оргстекла, моя Варя, моя птичка, бьется в эту перегородку и зовет меня. Я стараюсь не плакать, пытаюсь ее успокоить, тетя пытается ее успокоить, охранницы почти плачут и уговаривают ее, но Варя ничего не слышит: она хочет к маме. Она стучит по стеклу и зовет меня.

Тетя сказала, Варя болела потом долго, ее взяли на учет, она наблюдалась у специалистов. Мы решили, что свиданий больше не будет.

И вот прошло уже 13 лет, я вернулась вовремя к моей бедной девочке, я нашла ее — брошенную, раздавленную, маленькую мою, ссохшуюся как старушонка, с безобразно лиловым острым животом, расползающимися на тонкой коже растяжками, с пламенеющей на огрубевших щеках сыпью. Совсем как я восемнадцать лет назад, она лежала на полу в незапертой квартире, уставившись воспаленными глазами в потолок и уже бредила — от голода или от отчаяния, я не знаю. Моя неунывающая Варя, солнечный ребенок с неиссякаемой энергией, неизлечимая фантазерка, теперь была изломанным корявым росточком, засыхающем без воды и ухода.

Я хочу понять: я-то смирилась со своей судьбой, не ропщу, я знаю, мне ничего другого и не светило, но мне просто интересно, сколько она (судьба) еще имеет в запасе изощренных пыток, чтобы опробовать их, уже не на мне — свое проклятье я передала Варе, а Варя — Асе. Мы все прокляты, мы все безнадежны.

Варя этого не понимает, ей повезло, она все трудности встречает решительно, готова бороться, до конца искать выход. В детстве ей досталось: она компенсировала свои комплексы фантазиями, жила в вымышленном прекрасном мире. Сколько всего она придумывала! Тетя только удивлялась, откуда она черпает свои истории, где берет сюжеты?! Варя очень интересно рассказывала, с подробностями и мелкими деталями, мы сразу поняли: растет будущий писатель. Тетя поставила своей целью подготовить Варю к поступлению на филологический. Как мы об этом мечтали!
Но в детстве Варе пришлось несладко... Хотя тетя достаточно быстро сумела оформить опеку и почти сразу договорилась в детдоме, что Варю отдадут ей, еще до официального решения, но адаптироваться у Вари получилось не сразу. У нее были конфликты с другими детьми, серьезные конфликты. Тетя мне не все, я подозреваю, рассказывала, я только потом узнала — моя девочка настрадалась. Мы сначала не понимали, в чем проблема? Варя такая позитивная, светлая, за что ее не любят?
Потом сообразили — за ее выдумки. Она рассказывает детям свои истории, дети не верят, ведь Варя убеждает их, что все происходит на самом деле, она сама в это верит, так погружается в свои фантазии. Тетя даже пыталась обращаться к специалистам, но ей сказали: перерастет. Просто у девочки богатое воображение, никаких психических отклонений не обнаружили. Тетя только могла переводить ее из одной школы в другую, потом они переехали в Москву, в квартиру, доставшуюся тете от ее бабушки, Варе уже было четырнадцать.

Потом Варя сама сообразила, в чем проблема и, действительно, переросла.  Все наладилось, тетя Леля готовила Варю к поступлению на филфак, как могла готовила. Она знала только один ВУЗ, туда и собирались. Но тётя умерла, она была уже старенькая, как я забыла об этом... С тех пор я ничего не знала о Варе, уже отчаялась и была готова ей написать, все объяснить. Но оставалось подождать совсем немного до моего освобождения, и я решила ждать.

Я не знала, как объяснить дочери мою ложь. Варю всю жизнь учили не лгать, не придумывать истории, не убеждать других в их правдивости. А потом она узнает, что главная обманщица — ее мама? Я была слишком эгоистична, не хотела потерять дочь, ей было бы сложно принять меня такой. Поэтому я никогда не расскажу ей правду, я просто не смогу. Варя не узнает, что ее мама — убийца и лгунья.

Мы с тетей придумали легенду: мама уехала работать в Африку. Не знаю, почему в Африку, наверное потому, что тетя в детстве была в Африке с родителями, где ее отец он строил дороги, он был военный строитель. Тетя прожила с ним в Гвинее три месяца, потом ее отвезли домой, она училась в интернате, африканский климат, оказалось, был ей вреден. Это ее спасло, потому что ее мама из Африки не вернулась, а отец умер через два года после возвращения от рака кожи. О защите от солнца тогда не знали.

Так вот, по легенде я работаю в Африке, я пишу письма Варе, а она пишет мне. У меня хранятся все ее письма и рисунки, это все богатство, которое я забрала из колонии. Сняла со стены все-все рисунки, девчонки меня поняли, хоть им и нравились корявые медведи и тонконогие принцессы. Я рисовала Варе в ответ жирафов и слонов, пустыню и пальмы. Она пририсовывала к моим рисункам две фигуры: себя и меня. И вешала на стену возле своего диванчика.

Я не могу отправить моей дочери письмо с адресом из Владимирской области, раньше тетя Леля перекладывала мои письма в другой конверт. И у Вари нет моего адреса. Уже два года я ничего не знаю про Варю, я только понимаю, что она не поступила в ВУЗ. Ее имя было в списках абитуриентов, но в числе поступивших не появилось. Не появилось и на следующий год.

Я сходила с ума и не знала, к кому обратиться за помощью. Я умоляла Оксану, которая вышла на год раньше меня, съездить и посмотреть, что там с Варей. Оксана посмотрела, написала мне: все хорошо, в окнах свет. Она звонила в квартиру, открыл мужчина, красивый, говорит, но не молодой. Оксана не видела Вари, но слышала, что на кухне кто-то поет. Это точно была она, моя певунья! Оксана испугалась и сказала, что ошиблась дверью. Как я была ей благодарна, как радовалась, что с моей Варей все в порядке, у нее мужчина! Немолодой, правда, но это даже лучше, надежнее, он позаботится о моей девочке, он ее защитит.
Боже, как я была глупа, как наивна! Я освободилась, оформилась, как положено, получила комнату. Сделала маникюр, постриглась в салоне, купила одежду. Я готовилась увидеться с дочкой. Я даже не подумала, что моя серая кожа не подыграет легенде про Африку. Уже когда ехала в метро, я сообразила, что даже не придумала купить Варе какие-нибудь африканские сувениры и чуть было не повернула назад. Но я так хотела ее увидеть, что уже была готова рассказать дочке всю правду, уже было все равно, посчитает она меня лгуньей или нет, я верила, что она меня примет.

Я потеряла на подготовку почти неделю! Боже, что я натворила! Я все время думаю, могли бы эти пять дней сыграть роль — если бы я нашла Варю раньше, может и Ася родилась бы здоровой? Такое может быть? Мы же не знаем, в какой момент это произошло, что послужило причиной. Неизвестно, сколько времени Варя провела в таком состоянии. Когда я нашла Варю на полу в квартире тети Лёли, она была... раздавленной. Полуживой. Почти сумасшедшей. Она бормотала: «Уйдите, оно сейчас рухнет, уйдите, оно придавит» и смотрела в потолок не отводя взгляда. Сухими воспаленными глазами, глазами цвета угасшего неба.

Я так виновата перед ней, я виновата перед Асей, из-за меня Ася больна, из-за того, что я бросила мою девочку, о ней некому было позаботиться.

А теперь новая напасть, я опять лгу Варе. Болезнь нашли не на ранней стадии, нет. Врач сказал, что же вы так поздно обратились. На ранней стадии были бы хорошие прогнозы, сейчас лечение будет тяжелым, долгим, болезненным. Приготовьтесь. Скажите семье, они должны вас поддержать.

Кто меня поддержит? Моя бедная Варя? Ей 24, у нее безнадежно больной ребенок. Ей самой нужна поддержка, а больше у нас никого нет. Я не хотела ничего говорить Варе, я знаю, она этого так не оставит, захочет помочь, она готова помогать всем вокруг, Варя не может пройти мимо чужой боли.

Тетя писала, был у них совершенно сумасшедший случай, после которого она стала бояться за Варю. Той было четырнадцать лет, она активно общалась со сверстниками, очень активно, словно наверстывала все годы, что провела в изгоях. Она все время кому-то что-то писала, просто не выпускала телефон из рук, и в компьютере тоже писала. Могла сорваться куда-то внезапно, чуть ли не ночью, поехать утешать кого-то или гулять с собакой. Один раз она отдала малознакомому парню свой мобильный телефон. Варя за кого-то работала, где-то помогала, за кем-то приглядывала. У нее не оставалось времени на учёбу.

Так вот, однажды Варя подошла к тете и попросила пятнадцать тысяч рублей взаймы, отдам, говорит, буду работать курьером. Тетя сначала подумала, она что-то купить хочет, может наряд какой или телефон новый, но Варя на вопросы не отвечала и только просила денег. Тетя испугалась, думала девочка попала в беду. Но потом выяснилось: Варя собралась лететь в Екатеринбург, там какая-то подружка, ей нужна поддержка, нужны деньги, она на грани, Варя должна ее спасти. Варя плакала и просила тетю помочь. Та заложила шубу, сняла все со счета, но купила не один, а два билета. Она собиралась лететь в Екатеринбург с Варей, но пообещала, что не будет мешать, только проводит.

И они полетели, тетя впервые летела на самолете, Варя тоже. Им было очень страшно, но Варя больше боялась за подружку, которая писала ей каждую минуту, пока была связь, а тетя очень боялась за Варю.

Они прилетели в аэропорт, тетя ожидала на скамейке, Варя искала подругу в зале. Она писала ей, она ей звонила. Девочка не встретила Варю, не отвечала на звонки и сообщения. Она заблокировала Варю в соцсетях. Когда Варя окончательно оборвала ей телефон, ответил мужской голос. Ответил грубо, он смеялся над ней, называл ее дурой,  сказал, что развлекался. И благодарил за денежный перевод.

По дороге домой Варя не плакала. Она молча смотрела в иллюминатор широко открытыми глазами. Отвечала на вопросы рассеяно, тетя не стала обсуждать с ней произошедшее, видела, Варя поняла все сама. Варя немного успокоилась после этого случая, стала избирательнее в дружбе, но продолжала помогать всем, кто просил ее помощи.

Я ничего не хотела говорить Варе, но доктор меня убедил, сказал, что это бесчестно по отношению к родным — скрывать, что это их обидит. Что для того и нужна семья, быть вместе... до самого конца? — он это не сказал, осёкся, но я поняла. Я не могу второй раз бросить Варю, не хочу снова поселить между нами ложь, и я все рассказала. Почти все. Уже после первой фразы, когда я увидела боль, отчаяние и совершенно детскую беззащитность в глазах дочери, я пожалела об этом. Я нужна Варе, я очень нужна им с Асей. И от того, что я их подвожу, сжимается сердце.

И доктор не сказал, насколько будет тяжелое лечение, я думала, что после операции (они же сказали, что выписывают чуть ли не на третий день!) я уже смогу поехать к ним, приглядеть за Асей, пока Варя будет работать. Но и на третий, и на седьмой день я чувствовала себя так, будто по мне проехал танк. Проехал и раздавил меня, расплющил. Боль не проходила несколько месяцев, я не могла не только поднимать руки, я не могла ими шевелить, мне даже было больно дышать.

Потом поднялась температура и я вернулась в больницу. Новая операция, небольшая передышка, химиотерапия, осложнение. Теперь я дома, освоила технологию заказа продуктов онлайн, я заказываю продукты Варе, как только приходит зарплата, но боюсь, мне больше не продлят больничный. Еще и кавардак с комнатой, никак не могу оформить ее в собственность. Мне все время намекают, что поскольку я часто уезжаю, возможно она мне не нужна, я боюсь, ее отберут. Я присмотрела маленький домик в поселке тут рядом, там совсем недавно умерла хозяйка, я помогала ей летом на огороде, а вот сейчас узнала, что Лина Карловна не дожила до очередного огородного сезона. Родные хотят продать ее домик, я их уговорила повременить, нам бы очень хорошо было там с Варей и Асей, мы бы оборудовали для внучки игровую полянку, мы бы поставили ей бассейн, она так любит плескаться в воде. Мне нужна моя комната в собственности, чтобы продать ее.

Звонок раздался неожиданно — почти ночью. Я не сразу поняла, что это звонит телефон, я пыталась сориентироваться в остатках сна, силилась отыскать свет покачивающейся лампочки на вышке в недоступном окошке, а увидела сияющий чистотой лунный диск, с четкими контурами кратеров, заглядывающий сквозь недавно вымытое окно моей комнаты. Когда я осознала, что это вибрирует телефон и что звонок от Вари, у меня похолодело внутри — это первый звонок? Вдруг она давно уже звонит, а я не слышу. Я пыталась смахнуть не сразу поддавшуюся зеленую кнопку, она ускользала, не распознав похолодевшие пальцы. Когда я все-таки справилась с непослушным гаджетом, в трубке никто не отвечал.

Я слышала какое-то копошение, кажется, телефон упал, послышался протяжный  звук, я не сразу поняла, что это. Это Ася? Я кричала в трубку: «Алло, алло! Варя! Ася! Что случилось?» — а мне нужно было помолчать и прислушаться, что же там происходит, но паника, словно я уже давно ждала очередного удара — паника уже захлестнула меня, я рванулась, острая боль пронзила мою искромсанную грудь, я забыла про осторожность. Это была Ася, она плакала, я пыталась ее успокоить, чтобы она смогла мне объяснить, что же там происходит и где Варя?

Сквозь грохот моего сердцебиения, в трубке слышался неясный шум, наверное, Ася пыталась попасть непослушным пальчиком на нужную кнопку, потом звук изменился, ей удалось переключить на громкую связь. Когда я услышала ее сопение, я была уже одета и выбегала из комнаты, а она смогла сказать: «Мама спит». «Мама спит!» — еще раз сказала она и ее голос сорвался в рыдания, а я уже бежала и думала только о том, как бы мне умудриться вызвать такси, не отключая связи с ребенком.
Я очнулась только когда пыталась попасть в замок трясущимся ключом, мне пришлось взять его двумя руками, наконец все получилось и хрустнув, дверь распахнулась. В коридоре на полу лежала Ася, неудобно подмяв под себя руки, она беспомощно шевелилась, не в силах продолжить движение, куда она ползла? Ее охрипшие рыдания взметнулись прожигающей душу волной, я бросилась к моей малышке, взяла ее на руки, ее трясло. Не знаю, был ли у нее приступ или это от плача, я пыталась унять ее дрожь, но она вырывалась, хрипела, мычала, и показывала: туда, в комнату.
Варя лежала на краю дивана — ее лицо белело в полумраке, через прорехи оборванной занавески по стенам клоками разбрызган серый отсвет луны. Варя спокойно спит, так крепко, что не слышит нас.

Я должна помочь малышке, а потом разбужу Варю. Я попыталась успокоить Асю, ее трясло мелко, иногда она всхлипывала и передергивалась, волна судорог прокатывалась по маленькому безвольному тельцу, она была в припадке, в темноте сверкали белки глаз, Ася хрипела, захлебываясь. Я пыталась освободить ее дыхание, она вырывалась, ее стошнило, она плакала, я кричала, пытаясь успокоить: «Все хорошо, все в порядке, посмотри на меня!», — и не понимала, почему Варя все еще не просыпается. Сквозь хрип Аси, пытаясь перехватить ее, вырывающуюся из моих объятий, я, уже на последней грани, но к счастью, услышала: «Мама спит! Мама спит!» — хрипела Ася, захлебываясь словами, кашляла, мычала и рвалась к ней, к Варе, чье бескровное лицо, я только сейчас это поняла, освещалось унылым уличным фонарем.

Опустив Асю в кресло, я трясла Варю за плечи, пыталась приподнять ее, у нее запрокинулась голова, а из ладони выскользнул и, позванивая, покатился по полу стеклянный пузырёк. Я била дочь по щекам, звала, умоляла, прижимала к себе и снова трясла. Но она не реагировала. Она была теплой, она была живой. Но не реагировала.

Ася наблюдала, скорчившись в кресле, вздрагивала от каждого звука и скулила хриплым голоском, как брошенный щенок, беспомощно прижимая ручки к груди. Она уже не могла говорить.

Я не знаю, как я до этого додумалась, это было какое-то бессознательное действие, но я побежала в ванну, там стоял таз, полный воды. Я схватила его, влетела в комнату и обрушила его, всю воду тяжелым потоком, прямо Варе на лицо. Через бесконечно долгую паузу, пока я ставила таз, обнимала плачущую Асю, возвращалась к Варе и снова трясла ее и приподнимала ее голову, сжимала руками щеки, вытирала с лица воду — она очнулась. Сначала облизнула губы, словно хотела пить, потом попыталась открыть глаза и замычала, почти как Ася. Я поняла, что нам нужна помощь, к счастью, Лена была дома. Потом все было как в тумане, Лена что-то делала с Варей, пока мы сидели с Асей в кресле, я укачивала малышку, а она все всхлипывала и передергивалась, но уже не так сильно. Потом Лена побежала домой, потом она поставила укол Асе, мне.

Когда я проснулась, Варя спала на диване, но она дышала, равномерно. Рядом стоял таз, валялись полотенца, из руки у Вари тянулась трубка к привязанной к оконной ручке бинтом бутылке. Мокрые подушки и скомканная подстилка с дивана на полу, Варя лежала на толстом одеяле. Я лежала в кресле и не могла подняться, Аси в комнате не было.

Теперь я знаю, для чего мне нужны были эти несколько месяцев, зачем всё. Я это почувствовала еще тогда, после первого курса лечения, когда поняла, что нет надежды, что мои дни сочтены. Никто так не говорил, врач был деликатен. Но я поняла это после обследования, когда пришла на прием. По тому, как он старательно подбирал слова, как отводил взгляд. Молодой врач, хороший, нежный. Ему было тяжело, хотелось ему как-то помочь. Но я тогда думала только о том, что мне бы еще несколько месяцев, только несколько месяцев, но чтобы я была бодрой, чтобы я успела помочь Варе. Поэтому я отказалась от новой операции и от следующего курса химиотерапии. Не хочу больше тратить время на это, все бесполезно. Я чувствую это. Я не стала думать, как он предлагал, мне нужны были эти несколько месяцев не в больнице, а дома, с Варей, с Асей.  Для этого дня.

Спасибо, что Ты дал мне этот день.





                Глава 4


Грузовичок несется по руслу реки, по мерзлой земле, лавирует между камней, разлетается в стороны слабый сухой снег. Асю укачивает, она плачет беззвучно перед каждым приступом тошноты, нам нужно продержаться еще немного, только бы успеть дотемна. Я держу одной рукой Асю, а другой пытаюсь смягчить тряску, но безуспешно. Я толком не знаю, куда мы едем, где-то позади за голыми холмами остался Байкал, но нам не до красот, нам важно доехать засветло, чтобы найти его — нашу последнюю надежду.

Это все, что она успела мне сказать, «Найди его», Ева даже имени не назвала, но я помню, не всё, какие-то наброски или намеки, или даже ощущения.

Мне ведь больше не снятся мои прежние сны. Ничего из моего прошлого, из прошлого Евы. С тех пор я ни разу не видела синий дом, стройку, подружек и невозможно притягательную беспечную жизнь, мир, который вращался бы вокруг меня. Я потеряла все, но не сожалею об этом, я сама виновата. Но теперь я вижу другое, я не знаю, что это, но, возможно, это все-таки связано с Евой.

Я помню картину, ту, что уронила Ева в детстве как будто видела её на самом деле. Над всем хаосом, что так мастерски написан на холсте, над всадниками, конями, пылью и вырывающимися из плоскости полотна лентами,  невозможной глубины синее небо, спокойное и мудрое, снисходительно наблюдает за бурей внизу. Я вижу это в своих новых снах — вечное синее небо, слышу мягкий плеск, и как будто камни шелестят, перекатываясь в воде. Я чувствую ветер на своем лице и, возможно, даже запахи, те, которые никогда не ощущала в реальной жизни.

Этот сон, хоть в нем нет ничего определенного, никакого сформированного образа или сюжета, только фрагменты, очертания и едва уловимый аромат, но этот сон бесконечно прекрасен. Я чувствую как перетекает и плещется вода, перекатываясь в волнах, стучат, как бусины четок, камни. Песок превращается в людей, ленты, развевающиеся на ветру, они полощутся на фоне воды, что искрится на закате и уходит за красный горизонт. С криками срывается в небо стая лебедей, а ветер уносит им вслед крупные белые брызги. Мягкий гул отбивает ритм песни на незнакомом языке. Сон заканчивается всегда одинаково: я вижу человека. У него странное лицо, я даже не сразу поняла, мне сперва показалось — это Ева, я обрадовалась, что вижу ее. Но это мужчина. У него глаза цвета ясного неба, или даже цвета воды —пронзительно синие. Не могу их забыть.

И тогда я подумала: это его велела найти Ева, поэтому я его так часто вижу. Я не очень умею читать сны, полагаюсь только на свою интуицию, а она подсказывает, что нужно искать кого-то с ярко-синими глазами и восточной внешностью, кто сможет вылечить Асю.

И тогда я стала искать. Этого самого Аватара, с синими глазами, красивое лицо как у кей-поп айдолов, знаете таких? Я вот не знала.

Боже, спасибо, что надоумил людей создать соцсети! Потому что просто в поисковике я ничего не нашла, на мои абсурдные вопросы выдавались не менее абсурдные ответы, я с досадой пролистывала в попытках найти хоть что-то, какую-то зацепку. Но ничего не находила.

В соцсетях есть всякие группы, в том числе и родителей, у кого дети с ДЦП и даже группы ребят с ДЦП, которые постарше. Они тоже постоянно ищут, пытаются найти подходящие методики и специалистов. Там я и стала спрашивать, знает ли кто-то не то чтобы доктора, а, скорее, специалиста-самоучку, какого-то отшельника, где-то в степи или в пустыне даже, по моим воспоминаниям из сна там был мираж, песок, Ева говорила про большие камни или мне послышалось. Мне нужен волшебник, мне нужно чудо, только оно спасет Асю. Долго ничего не находилось, мне советовали разных людей, в Калмыкии, в Астраханской области, в Якутии, а еще в Казахстане, в Китае и даже в Перу. Я находила все новые сообщества, мне присылали какие-то ссылки на статьи, какие-то материалы. В некоторых было что-то похожее, я искала авторов или героев этих публикаций, пыталась узнать, у кого они лечились.

Я уже отчаялась, какой-то мифический персонаж, но потом мне стали попадаться упоминания целителя с Байкала. Конечно! Байкал! Когда увидела фотки, я прямо остолбенела: это оно! Синяя-синяя вода и степь вокруг, и желтые пески с одинокими корявыми соснами. Я же видела их во сне! И ленты, представляете? На острове Ольхон стоят столбы, к ним привязывают ленты, я не прочитала, зачем, потому что мое сердце так билось, прямо из груди выскакивало, когда я увидела, что они развеваются на фоне заката над озером.

И тут же нашлись люди, которые подтвердили: есть целитель в Иркутской области! Это парень, у самого ДЦП, он с ним справился, никто теперь и догадаться не может. Вырос у какого-то шамана, тому было сто пять лет, но он умер несколько лет назад. И парень вроде как вместо него. Он практикует лечение тяжелых случаев, с ДЦП, после травм и даже онкологии, поднимает на ноги тех, кто уже отчаялся. Ну вроде как Валентин Дикуль, знаете такого? Я про него много чего прочитала: он был артист цирка, воздушный гимнаст, упал с высоты и получил травму, был обездвижен. Он не сдался, сам разработал программу упражнений и после перелома позвоночника стал тяжелоатлетом! Он поднимал автомобиль и штангу с девушкой в придачу. Кстати, он тоже занимается лечением, у него свои центры, но там ни слова про ДЦП, там все про позвоночник... а у нас ноги не ходят и руки не разгибаются. Кажется, не то. Да и цены там, в прайс лучше не заглядывать, закрыла страничку, это не для нас. Нам нужно чудо и тот святой человек, который явит его без денег.
Но тот парень, как только умер его учитель и отец, он пропал. Ушел куда-то в глушь, и никто точно не знает, где его искать.
 
Я не верила своим глазам, как это? Я только его нашла, я уже знала, что найду его, не такое уж это большое озеро, тем более не везде эти столбы, что с лентами, я бы разыскала их все. Но его больше никто не встречал на Байкале.
Вот и все. Я опять не справилась. Я ведь и так виновата перед моим ребенком, я могла такое натворить, сейчас, уже после восстановления, это осознаю и сердце замирает от ужаса. Спасибо Лене, она не дала маме вызвать скорую, она все сделала сама, иначе меня бы отвезли в психушку, а Асю в больницу. В палату к никому не нужным ангелам, к безнадежным. Но я не понимаю, как я додумалась до этого? Вернее, как я не смогла понять, что это не выход. Как в тумане была, совершенно дурная. Выход из чего? Я и Лене и маме объясняла, я не хотела умереть, нет! Я это точно знаю, но они мне не верят, кажется. Я только хотела заснуть покрепче и остаться там, стать Евой, иметь возможность контролировать свою жизнь, как она, я бы смогла наладить все и придумать, как помочь Асе, как помочь маме.

А потом, на сто пятый запрос, я уже потеряла цепочку контактов, куда я забрела и что там обсуждали, но я получила сообщение: есть те, кто знает, где он. Только один человек, одна девочка написала — она что-то слышала о нем, но не точно. Вроде есть, ясновидящий, целитель, волшебник или шарлатан — она не уверена. Но я верю, это он, я чувствую это, у меня нет другой надежды. После маминых похорон у меня больше ничего нет.

Я была готова идти пешком, идти и нести на себе Асю, сколько там? Пять тысяч километров, шесть? Шесть тысяч километров до неизвестной мне реки Тыя, я же не сразу поняла, что Ева имела в виду, когда сказала: «Ты — я..». Она сказала так, а я думала, что это про нас. А потом, когда мне написали, что он каждый вечер встречает закат на камне над рекой Тыя, я поняла, что это точно тот, о ком говорила Ева. Его я вижу во сне. Только он сможет помочь Асе. 
Я поеду, я дотащу ребенка куда-то туда, за край цивилизации, к неведомому камню, где он будет ждать меня, каждый день. Ева так сказала или я так поняла, я не помню. Никто меня не остановит, ни Лена, ни даже Николай Иванович, а больше у меня никого нет.

Профессор пришел сам, уже когда все кончилось, когда мы с Леной прибрали на кухне после скромных поминок, когда у меня, обессиленной, потерявшей все чувства, больше не осталось ничего.

Он не знал. Он сидел рядом на том стуле, на котором обычно сидела мама, но не мог ее заменить. Держал меня за руку, я ее не отнимала, мне было все равно. И от его робких сожалений становилось только хуже, только саднило, скребло в сухих пустотах внутри меня невыносимо, потому что слезы пропали навсегда, признав свою бесполезность.

— Я получил гонорар за книгу, — сказал он, а я не могла понять, какое мне сейчас дело до далекой, как воспоминание, рукописи. Руки профессора дрожали, сжимая и поглаживая мою. Потом он отнял одну руку, все еще удерживая меня, и достал из портфеля, который прислонил к ножке стула, тугой конверт, перетянутый резинкой.

— Я принес деньги, — ответил он на мой непонимающий взгляд, — тут вам с Асей должно хватить, может, ты найдешь ей хорошего врача.

Я смотрела на пухлый конверт, это была просто стопка бумаги, сказочно могущественной бумаги, которая могла решить многое, а я просто смотрела на нее, не принимая те возможности, которые она сулила. Но через минуту я поняла, я уже знала, как спасу Асю, что нам не придется идти до реки Тыя пешком, что мы сможем его найти, его, наше спасение. И я заревела. Меня прямо накрыло, я захлебывалась слезами.

— Боже! — охнула Лена, — да она же все отдаст шарлатану этому!

— Какому? — не понял Николай Иванович.

— Шаману какому-то! Приснился он ей, или привиделся в бреду. Но она толдычит, что только он поможет Асе. И она собирается пешком идти к нему, аж до Байкала! С ребенком! — Лена искала поддержки у профессора, он смотрел на нее широко открытыми влажными глазами, казалось, он ничего не понимает.

Я испугалась, слезы мгновенно остановились, я вырвала руку из ослабшей ладони профессора, схватила конверт и прижала его к груди. Я ни за что не отдам его теперь, я за этот конверт могу сейчас загрызть, растоптать, убить любого. Любого, кто станет на нашем с Асей пути. Это уже мои деньги, он принёс их мне, я их не отдам, не отдам ни за что!

— Это не шарлатан! Он лечит детей, и взрослых, у него дар! Он умеет видеть боль, он ее чувствует, у него своя методика, ну поверьте! Он даже не шаман почти... Просто там место святое, он вдохновляется силами природы! — как заученную молитву выкрикивала я все, все что прочитала о нем, — Сойжин Сумати, он... — мой голос сорвался, я обессиленно замолкла, аргументов больше не было. Я не могла сказать Николаю Ивановичу про Еву, я и сама точно не была уверена, что она — мое второе Я из сна и не хотела ранить его чувства.

Я уже знала все, что профессор сейчас скажет, он будет взывать к моему рассудку, Лена мне уже много раз это озвучила, логика в ее словах есть, но они не знают главного: я верю Еве, кому как ни ей верить? Никто, никто не знает, что сделала для меня Ева, я и сама пока толком не разобралась, но нам с Асей нужно чудо, только оно, остальное все бессмысленно.

Я прижимала конверт к груди, и мое сбивчивое дыхание разрывало застывшую тишину. Но профессор повел себя странно: он затрясся еще сильнее, мне показалось, он даже покачнулся. Он закрыл глаза и побледнел. Лена испуганно прервала уже готовое сорваться с губ возражение моей тираде, а Николай Иванович опять схватил меня за руку, прижал ее к своей груди, подтянув меня, и прошептал сквозь слезы:
— Ты же найдешь его? Ты его найдешь!

Сборы были стремительными, больше всего я боялась, что не успеет приехать новая коляска и 4 упаковки лекарства для Аси. Но я получила все вовремя. Я накупила кучу теплой одежды, не понимая, что не смогу дотащить все, еще плед и подушку-подголовник Асе, книжки, детский плеер и накачала на него музыку и сказки ей в дорогу. Я сварила бульон, залила его в термос, малоежек накупила, какого-то шоколада, что-то еще, хватала все самое калорийное, что может пригодиться для Аси. Подумав, я купила жаропонижающее, аспиратор, градусник, капли в нос, и еще кучу всего в аптеке. Потом побежала за сапогами Асе, мы же не выходили из дома уже несколько месяцев, обуви у нее не было, а на Байкале уже холодно.
Деньги почти закончились, но я не думала об этом, я не думала, что нам нужно будет как-то вернуться домой, я не собиралась возвращаться.

На девятый день я попрощалась с мамой. На десятый вечером нас ждал поезд, до Иркутска три дня пути, и я поняла, что не смогу взять и половины всего купленного. Я почти ничего не взяла себе, немного белья, обойдусь тем, что будет на мне, в последний момент затолкала в рюкзак свою зубную щетку и чуть не забыла Асину медицинскую карту. Я паниковала, пытаясь закрыть молнию рюкзака, разлетевшийся на части старый чемодан валялся на диване, впрочем, мне повезло, что он развалился: как бы я тащила и его и Асю в коляске?

Лена не могла нас проводить, у нее дежурство. Николай Иванович заехал за нами на такси, он стоял в дверях купе, куда мы утрамбовались с трудом, мы и все наши пакеты и сумки, намотанные на коляску, как на тележку бомжа. Лена посоветовала выкупить все купе, мы не смогли разобраться, как получить места в специальном, не было времени.. Но все сложилось удачно: коляску разместили под столиком, Асю огородили специальным барьером, мне роскошное место напротив, все вещи закинули на верхние полки, часть продуктов проводник забрала в холодильник. Впереди три дня блаженства в убаюкивающем вагоне. А потом полная неизвестность.

Найду ли я его? Николай Иванович в последний момент сунул мне в руку конверт: «Передай, пожалуйста, ему!». Я ничего не поняла, взяла молча, разберусь потом.


Он подхватил Асю, а я остановилась, забыв опустить руки, из которых только что забрали моего ребенка, и наблюдала, как они смотрят друг на друга. Ася, казалось, оцепенела. Я ждала, что она заплачет, будет вырываться, ведь она не встречала других мужчин, кроме врачей и реабилитологов, но моя дочь очень внимательно смотрела в глаза незнакомому мужчине, а он в ответ смотрел на нее. У него действительно ярко-синие глаза, такие необычные в азиатском разрезе, делающие его внешность совершенно инопланетной. Глаза цвета Вечного синего неба, я не знаю, что это значит, но почему-то я прошептала именно это, когда он посмотрел на меня. И улыбнулся.

Он положил свою руку Асе на лоб, она закрыла глаза под его ладонью и через полминуты уже спала, спокойно прислонившись к его груди. Он покрепче перехватил ее, прижал к себе и протянул мне руку:

— Сойжин, можно Женя, — просто сказал он.

Я забыла, как меня зовут, не могла ответить, ноги дрожали, я думала только о том, как бы не упасть.  Мы добирались прекрасные три дня в поезде, день в Иркутске и два дня ада на перекладных до этого заброшенного поселка геологов у истока реки Тыя, я уже ничего не соображаю от усталости, я не представляю, как выдержала Ася.

— Я вас ждал.

И в тот же миг, с потоком слез, настолько обильных, что я захлебывалась, со стоном, почти криком — от усталости, накопившейся за эти безумные недели, от отчаяния, от моей черной дыры — я упала, на колени, вниз, в пыль вспорхнувшую облаком вокруг. Но поняла все, все, что хотела мне сказать Ева, все, что было в моих снах, все это было не напрасно. Я рыдала в его объятиях, и слезы смывали все напряжение, всю боль, страх, отчаяние, а я становилась в его руках легкой и светлой. И между нами тихо посапывала Ася.

Мы добрались до нашего спасения, до счастья, до здоровья Аси, до конца одиночества, его лицо было родным, я поняла, откуда я его знаю, поняла сразу, потому что это лицо все время стояло у меня перед глазами. Лицо Евы.

Мы спустились вниз по реке, к апрельскому Байкалу, Сойжин сказал, ребенку лучше быть ближе к цивилизации. Озеро стояло скованным льдом. Я никогда не видела столько льда — до самого горизонта. Сойжин показал нам все его виды: голубой, синий, зеленый, черный, белый. С пузырьками, с трещинами, с полосами. Прозрачный до черной бездны и уже подтаявший и матовый. Асе нравится держать лед в руках, хоть он и выскальзывает. Но она уже намного лучше справляется, это какое-то волшебство! Она уже умеет захватывать предметы пальцами!

Байкал — не просто место силы. Это место счастья. И мое, и Асино, и Сойжина.
Сквозь небольшое окно, вдали, за легкой дымкой пыли, принесенной теплым ветром из далекой пустыни, я вижу силуэт Сойжина, немного искаженный в лучах прямого солнца, терпеливо и грациозно покачивающийся силуэт Култука, его коня и маленькую фигурку, прильнувшую к украшенной лентами гриве — нашу Асю. Сойжин поправляет ей руки, Ася распрямляет спину и держится сама.

Порыв ветра метнулся в окно, песок зашуршал, осыпаясь звездами по стеклу, вскочив, я увидела, как Сойжин снял с коня и закрыл от ветра Асю, а мне вспомнились кони и всадники, те самые, на картине. И я поняла, что за своим, неожиданно потопившем мой разум счастьем, я позабыла о тех, кому лицо моего мужа скажет о многом. Он не заменит им Еву, и они не поймут, что Ева еще с нами, и только благодаря ей мы все снова можем быть счастливы. Я отыскала конверт, тот самый, который уже после переезда сюда, к озеру, я обнаружила на дне моего рюкзака — конверт от Николая Ивановича. Теперь я понимаю, что в нем.
В окно я вижу моего мужа и ребенка, они смеются, пыльная буря не напугала, а только развеселила их, сейчас они войдут, и я смогу отблагодарить того, кто сделал для меня самое важное, кто сделал для меня все, изменил все. Я уверена, он будет счастлив узнать, что есть на земле еще два человека, которым он дорог.


                Глава 5

Ева

Вы знаете, что произошло? Я узнала, что у меня есть брат! Я не сейчас это узнала, полгода назад, но это до сих пор кажется невероятным! Это мой брат, тот самый ребенок моей мамы, которого она родила и отказалась от него сразу, от которого она тоже сбежала к своему молодому ухажеру, бросая по дороге, одного за другим, своих детей. И что самое интересное — он сын и моего отца! Это мой самый настоящий, полноценный, младший брат! Как отец кусал себе локти, как убивался — это дедуля рассказал. Потому что, упрямец, думал, что это не его ребенок, он был уверен в этом. А если бы не был таким врединой обиженным, то нашел бы своего сына раньше, а не 26 лет спустя.

Откуда взялся отец? Он явился сам, еще когда я лежала в больнице после укуса змеи. Меня укусила какая-то гадина, когда я вместе с сусликами провожала солнце на моем холме. Укусила, простите, почти в попу, когда я сидела на камне. Видимо, она тоже на этот камень претендовала. Так что у нас теперь тут ходит шутка про Еву, ужаленную в зад. Если кто-то интересуется, почему я такая заводная, то сразу найдется кто-то, кто пошутит: «А, это Ева, она в задницу ужаленная!» Сначала было смешно, сейчас приелось уже.

Но тогда мне было не смешно, вернее не тогда, а когда я очнулась в больнице. Оказалось, это не сразу произошло, и я даже побывала в коме, опять без белых туннелей. Но со сном, тем самым, после которого мне уже не снится ни моя альтернативная жизнь, ни моя несуществующая дочь, Ася, теперь я знаю, как ее зовут.

Так вот, папа, он был первый, кого я увидела, когда очнулась. Откуда взялся? Все просто: я же говорила, что туповата? Ну я прекрасно знаю: что мне иногда не хватает интеллекта, некоторые вещи не могу додумать. Я же, наивная Маша, решила, что так удачно от всех уехала и спряталась. Что меня никто не найдет, если сидеть тихо и никуда не ездить.  А оказалось, отец нашел меня через месяц и прекрасно все-все про меня знал: где я работаю, как, довольны ли мною, не болею ли. Я когда узнала, стыдно стало, жуть. Потому что я думала, он зол и забыл про меня. А он все это время переживал, но не разрешал ни себе, ни деду открыться и позвонить мне. Дал мне так нужную тогда свободу. Спасибо ему за это, только я ужасная эгоистка получаюсь. Я же так ему и не написала, и не позвонила. Но он справился с этим прекрасно, дедуля хуже.

Дед тоже прискакал в больницу, только через пару дней, он не такой быстрый, как папа. Это было, наверное, самое тяжелое за последнее время: дедушка так изменился! Его теперь половина… Я так виновата перед ним, но папа сказал, перестань, он безумно счастлив, что смог увидеть тебя, а все плохое он позабыл. Приходится верить.

В общем, меня укусила какая-то ядовитая змеюка, я  ничего не поняла, вернее, не помню, как это было. Мне сказали, что я потеряла сознание там же, на склоне. Он же достаточно далеко от всех построек, меня бы и не нашли. Меня Пушок нашел, не зря я его подкармливала колбасками! Он меня нашел и стал выть, испугался сам, видимо, думал, я умерла. И вот я попала в больницу. Отцу позвонил главный, ну тот доносчик, кто докладывал регулярно о моем состоянии, папа прилетел сразу.
Пожили они с дедом тут, как раз гостиница уже функционировала, и уехали. Папа предложил с ними, я отказалась. А он, знаете, что сказал? Что гордится мною! Это было приятно. Но тут нет никакого героизма: я так приросла к этому месту, мне тут очень хорошо, я уже не представляю, как можно вернуться в Москву, в тесный город, я уже не откажусь от этой степи и моего холма, от озера и леса там, за горой, и от сусликов. И даже ползучая гадина меня не испугает. Я теперь всегда беру с собой Пушка, так и сидим вместе. Он за колбаску на любую гору залезет, только позови.

И вот теперь у меня есть брат. И я еду к нему в отпуск. И очень нервничаю. Я бы и так нервничала: еду к незнакомому мужчине, должна буду что-то говорить, а если он мне не понравится? А если он странный? Чудик какой-нибудь?
Но дед сказал: он тебе понравится! Не знаю, почему он так уверен в этом.
Но мне просто жутко, просто дурно стало, когда я искала на карте, куда мне предстоит ехать. Я даже не знаю, как это описать, но теперь я нервничаю еще больше. Я даже отказалась от идеи ехать на машине, хотя сначала это показалось прикольным, хоть и далековато, минимум два дня пять часов пятьдесят шесть минут, это навигатор так показал. Но я слишком нервничаю, поэтому самолет, а потом возьму машину.

Теперь я думаю только о нем, о брате. Папа уже там был, потому что брат никуда не выезжает, у него семья, жена и дочка. Ребенок болеет, сказал папа. Ну вот выздоровеет и тогда они приедут ко мне, поживем на озере, возьмем отдельный домик и проведем там отпуск.

И еще я нервничаю оттого, что увижу мой Байкал! Я даже гостиницу забронировала не в Иркутске, а в Листвянке, мне кажется, я заплачу сразу, еще до берега не успею дойти.

От Листвянки нужно добраться до Северобайкальска, а потом до реки Тыя. Да, до той самой реки, которая, я не знаю откуда, но явилась в моем сне. До той реки, где на камне встречал закат, также как и я на горе с сусликами, тот парень, с похожим на мое лицом.

Вот что я теперь должна думать?


© Мария Тропинина, 2026г


Дорогие читатели! Мне очень важно знать ваше мнение о романе! Пожалуйста, оставьте ваш отзыв! Это поможет издать роман в бумажной версии.