Гомеровское начало философии Ницше 11

                Продолжение

     Итак, гомеровский грек приходит к пониманию, что его  аполлонийское (культурное) сознание сформировалось перед лицом пессимизма народной мудрости - как способ противодействия  этому пессимизму: без оправдания жизни (придания ей смысла и ценности) никакое развитие культуры было бы невозможным.   
     Сам же пессимизим греков, по Ницше, напомню, был реакцией на «ужас и чудовищность» существования, столь ярко отразившиеся в их народных мифах (теогонических, мифах о титанах и т.п.) И вот теперь, когда дионисийский культ стал распространяться в Греции, всё «титаническое», «варварское»,  безмерное, что составляло содержание народных мифов, опознаётся гомеровским греком как враждебно дионисийское. 
     Так, осознав самоё себя в качестве способа выживания, аполлонийское сознание сделало первый шаг по пути самопознания-самосознания (рефлексии).  И этот шаг имел своим следствием усиление противостояния аполлонийского сознания дионисийству.
     Оно ещё больше и теперь уже осознанно, заслоняется от жизненной основы. 
     Требование меры ужесточается, выступая в качестве своего рода категорического императива («Познай самого себя» и «Ничего слишком»  - по Ницше, две стороны одной медали). Возникает дорийское пластическое искусство (скульптура,архитектура), и в нём аполлонийский мир становится ещё более «оцепенелым», а вся общественная, государственная жизнь греков пропитывается воинским духом (15).  Ницше уподобляет аполлонийство дорического периода воинскому стану, пребывающему в непрерывном сопротивлении титанически-варварскому дионисийству.
     И здесь, следует полагать, противоречие, которое изначально было присуще аполлонийскому миру, созданному гомеровским эпосом, начинает проявлять себя.   
     Этот прекрасный мир, подобный сновидению, которые хочется смотреть и смотреть, само по себе – мир изобилия человеческой жизни, или, если выражаться, языком более позднего Ницше, - мир человеческого здоровья, в котором жизнь, посюстороння жизнь, не отрицается, а признаётся ценностью. Однако  создан-то он «из нужды» и потому, - говорит Ницше, - аполлонийский мир «сродни тем видениям, которые являются человеку под пытками».
     Аполлонийское сознание признаёт значимость дионисийства для своего существования («Аполлон не живёт без Диониса»), но только в отрицательном смысле. Между Аполлоном и Дионисом пролегает пока непроходимая пропасть. (Аполлонийство и дионисийство – пока абстрактные противоположности, «объединённые» только взаимной враждой, т.е. негативно).   
     Совершенно иные взаимоотношения складываются между аполлонийством и дионисийством в древнегерческой трагедии, в  трагическом сознании.
     С помощью образов-понятий Диониса и Аполлона Ницше даёт свою интерпретацию тому хорошо известному факту, что  древнегреческая трагедия, а  с ней и европейский театр как таковой восходит к дионисийским культовым  празднествам. (Вот и у М.А. Булгакова неопубликованная повесть «Тайному другу», лёгшая в основу «Театрального романа», имела подзаголовок «Дионисовы мастера. Алтарь Диониса. Сцены»).
    Трагедия согласно его интерпретации – это детище, появившееся на свет благодаря «бракосочетанию» Аполлона и Диониса.
    От дионисийства в трагедии - её обязательный элемент, который и дал ей название, а именно -  хор козлоногих сатиров, почему трагедия и означает в переводе – «песнь козлов». Другое обязательное требование -  содержанием трагедии должен быть миф, трагический миф со всеми его ужасами, который Ницше трактует тоже как дионисийский элемент (влечение к безобразному).
    Хотя Аполлону в  «браке» с Дионисом принадлежит  ведущая, активная роль (16), аполлонийское сознание приходит к пониманию, что  его видения на самом деле продуцируются дионисийской жизненной основой (пра-Единым), что всё существующее – лишь маски Диониса, и сам Аполлон – это, в сущности, Дионис.
     Вот почему в театральном действии содержание трагедии разворачивалось как видение хора сатиров. Хор сатиров в экстатическом состоянии созерцал «в видимых судьбах героев объективации страдающего бога Диониса» (П. Слотердайк). А вместе с ним экстатические видения созерцали (получая эстетическое наслаждение) и трансформировавшиеся в сатиров зрители.      
     Таким образом,  дионисийство было заключено аполлонийством в форму трагедии, т.е. превращёно в эстетический феномен. Что означало кардинальное изменение характера их взаимодействия.
     Рождение трагедии - это акт воссоединения аполлонийского сознания со своей жизненной, что одновременно было и актом его самопонимания (полной рефлексии).
     Трагедия – не порождение нужды-необходимости в выживании (нечто как бы  даже вымученное), а  результат свободного действия – «брака», заключённого Аполлоном с Дионисом.
     Но самое удивительное и требующее понимания, с точки зрения Ницше, что произошло в трагедии, так это (как результат самопонимания) новое заявление в ней греческой воли к пессимизму.               
               
                Продолжение следует.


15. В дорический период греческой истории ведущим государством была   Спарта, а религиозным центром  – Дельфы, где находился храм Аполлона с оракулом (Аполлона вещал свои пророчества через прорицательницу – жрицу-пифию).  На фронтоне храма и было высечено «Познай самого себя», а на одной из колон – «Ничего слишком»  - фразы, приписываемые Семи греческим мудрецам.