О книге Знак Кровоточия 3

Знак Кровоточия 3
Александр Голев

Вечер закончился, люди собирались расходиться. Только что звучали песни, теперь спрашивали друг друга, кто куда идёт, кому с кем по пути. И Александр Башлачёв сказал: «А я не знаю, куда пойду, мне идти некуда». Художник Кирилл Миллер запомнил эти слова на всю жизнь. В тот вечер всё устроилось: Александр Богданов забрал Сашу к себе на несколько дней. Но в памяти Миллера осталась та внезапная растерянность, открывшаяся посреди обыкновенного разговора. Его песни были нужны. И ему самому нужно было куда-то возвращаться.
В книге Александра Голева «Знак Кровоточия 3» сохраняются такие подробности: тесная квартира, магнитофонная плёнка, чужая гитара, варежки для человека, у которого постоянно мёрзли руки. Рядом с воспоминаниями о Башлачёве — его собственное интервью, дневники Голева, письма, споры, воображаемые диалоги. Из них складывается разговор о поэзии и о том, что происходит с людьми, когда она входит в их жизнь. Здесь можно услышать и самого поэта, и тех, кто знал его лично, и тех, для кого встреча с его песнями стала началом собственного пути.
За этой книгой — двадцать лет работы. В предисловии Голев рассказывает о знакомстве с Борисом Гребенщиковым, Константином Кинчевым, Юрием Шевчуком. Для него это было событие огромного личного значения: появилась возможность при их участии отдать дань памяти Башлачёва, чьё влияние на свою судьбу он считал определяющим. Дальше были поиски, встречи, переписка, попытки собрать разрозненные свидетельства. Собирая рассказы о Башлачёве, Голев обращается и к собственной жизни — к своим надеждам, ошибкам, любви и чувству вины.
Сам Башлачёв говорит на этих страницах с удивительной прямотой. В интервью Борису Юхананову и Алексею Шипенко, записанном весной 1986 года, он произносит: «Каждую песню надо оправдать жизнью. Каждую песню надо обязательно прожить». В том же разговоре звучит: «Любовь и ложь — несовместимые вещи». Рядом с этими словами особенно значимы воспоминания о нём в повседневности: как он слушал другого человека, как держался в незнакомой компании, чем бывал растроган.
Звукорежиссёр Александр Агеев вспоминает, как однажды ночью ему принесли магнитофонную бобину. Он собирался вернуть её на следующий день, но всё-таки поставил запись. Первой звучала песня «Поезд». Агеев слушал в наушниках, затем прослушал всё ещё раз. «Я должен был запечатлеть этот ураган», — объясняет он своё желание записать Башлачёва. В его рассказе — подробности домашней записи и появления первой пластинки поэта на «Мелодии». Голос, который спустя годы можно включить у себя дома, сохранился благодаря вполне конкретным людям, их слуху, настойчивости, готовности возиться с плёнками и добиваться выпуска. У знакомой записи оказывается своя судьба.
Ирина Гутор вспоминает однокомнатную квартиру, где слушатели тесно сидели на полу, а Башлачёв и Слава Задерий по очереди пели, устроившись на тахте. Потом — совсем другие эпизоды: Саша деликатно выслушивает человека, который торопится показать ему собственную песню; Саша тронут подаренными варежками. Эти варежки связала приятельница Ирины — у Саши всё время мёрзли руки. Рядом с рассказами о силе его выступлений остаётся эта простая забота — согреть руки. «Ценим мы людей за талант, а вот любим или нет — за их проявление в повседневности», — говорит Ирина Гутор.
Юрий Наумов пытается объяснить природу башлачёвского дара: «его выбрал язык, он избранник языка». Вадим Курылёв размышляет о памяти и о том, что происходит, когда вокруг поэта складывается культ. Их взгляды различаются; различается и опыт людей, чьи свидетельства собрал Голев. Один помнит личную встречу, другой рассказывает, как впервые услышал запись, третий спорит с привычным толкованием песен. В книге сохранено это несходство. Оно позволяет возвращаться к Башлачёву с новыми вопросами — о его слове, его времени, о том, что каждый из нас ищет в его голосе.
В архивной части опубликованы тексты Булата Окуджавы и Евгения Евтушенко. Окуджава пишет о поэте, приходящем в литературу с мешком острых гвоздей: они ранят самого автора, а затем читателя, и «его боль становится моей болью». Так он воспринял стихи Башлачёва. Евтушенко называет Сашу «поющим поэтом» и замечает: «Смысл был в словах». Эти свидетельства продолжают разговор о том, как устроена сила песни: каким образом несколько строк, услышанных однажды, остаются с человеком на годы и обретают новый смысл вместе с его собственной жизнью.
Дневники Голева охватывают 1986–2026 годы. В начале — морской рейс, мечты увидеть мир, стать хорошим учителем, иметь дом, где хватит места друзьям и их семьям. Он представляет своё возвращение, думает о людях на берегу, надеется, что его ждут. И записывает: «Хочу быть нужным, необходимым людям». В этой ранней записи уже слышно многое из того, что будет волновать его спустя десятилетия: желание найти своих, участвовать в их жизни, знать, что твоё присутствие что-то для них значит.
Дальше — пасека в Северном Казахстане, работа рядом с отцом и трудные отношения с ним, поездки по стране, торговля продукцией петербургских кондитерских фабрик. Созданную вместе с партнёрами фирму Голев называет «Касталией». За названием из романа Германа Гессе «Игра в бисер» стоит мечта объединить людей общим делом. В дневнике соседствуют дела и чувства: поиски покупателей, надежды на встречу с любимой женщиной, споры о будущем. Песни Башлачёва звучат внутри этой жизни — среди дорог, работы, разочарований и нового упрямого замысла. Так становится понятнее, почему автор возвращается к ним снова и снова.
Голев пишет горячо и настойчиво добивается ответа. Он оставляет в книге и резкие возражения собеседников — в том числе в собственный адрес. Люди спорят с его пониманием Башлачёва, с его вопросами, с его представлениями о любви и памяти. Некоторые разговоры заканчиваются несогласием; рядом появляются признания в ошибках и попытки попросить прощения. В предисловии автор приводит слова Бориса Пастернака: «Книга — кусок дымящейся совести». Они многое объясняют в этом дневнике, где пережитое возвращается вместе с ответственностью за сказанное и сделанное. У читателя остаётся возможность согласиться, возразить, остановиться на том, что задело лично его.
Касталия вновь возникает в разговоре с историком и писателем Яковом Гординым. Гордин называет её прекрасной утопией, далёкой от реальности; Голев настаивает, что именно эта мечта определила его жизнь. С Михаилом Башаковым он обсуждает поэзию и предназначение, ищет объяснение тому, как человек находит своё дело. В этих разговорах чувствуется цена вопроса для самого автора. Ему важно понять, на что потрачены годы, что удалось осуществить, почему замысел, который кажется ему таким необходимым, встречает сопротивление. Вместе с историей поэта перед читателем разворачивается история человека, пытающегося разобраться в собственной судьбе.
В части «Последователи» режиссёр Руслан Кудашов рассказывает, как в трудное время взял гитару и стал петь Башлачёва для себя. Эти песни помогали ему возвращаться к собственному ощущению жизни; их влияние продолжилось и в его театральной работе. Саша Ветров вспоминает, как менялось его восприятие поэта, и признаётся, что «никогда не слышал более живых песен, чем песни Александра Башлачева». Здесь речь идёт и о прошлом, и о том, что ещё создаётся: о стихах, новых исполнениях, спектаклях. Однажды услышанный голос становится для другого человека импульсом к собственному творчеству. В этом продолжении — одна из причин, по которым разговор о Башлачёве до сих пор не окончен.
Книга посвящена матерям, пережившим своих детей. В «Посошке» Башлачёва звучит: «Объясни — я люблю оттого, что болит, или это болит оттого, что люблю». Эта строка отзывается и в воспоминаниях о поэте, и в личных записях Голева. У каждого здесь своя боль, своя попытка её выразить, своя надежда быть услышанным.
«Жизнь сама по себе прекрасна, как бы жестока она ни была», — говорит Руслан Кудашов. Среди трудных признаний в книге находится место и этим словам. А в эпилоге Голев возвращается к «Времени колокольчиков»: «Большинство — честные, хорошие». Так рядом с потерями и несогласием сохраняется надежда на людей — на встречу, на ответ, на возможность продолжить начатое вместе.
«Знак Кровоточия 3» приглашает провести время с теми, для кого песни Башлачёва стали частью собственной биографии. Здесь можно прочитать его интервью 1986 года, узнать историю записи, услышать воспоминания очевидцев, проследить сорок лет жизни автора по дневникам. Тому, кто давно слушает Башлачёва, эти страницы откроют подробности встреч и чужие, порой неожиданные взгляды на знакомые песни. Для первого знакомства здесь есть человеческая история: каким его запомнили, что в нём услышали, почему продолжают к нему обращаться. И рядом — жизнь Голева, со всеми её незавершёнными спорами и надеждами.
Открой эту книгу. Возможно, ты задержишься на рассказе Агеева, захочешь заново услышать «Поезд» или найдёшь в дневниковом «хочу быть нужным» слова, которых тебе самому недоставало. А может быть, запомнишь тот вечер, когда Башлачёв признался, что ему некуда идти, и для него нашлось место в чужом доме. В конце Голев обращается к читателю: «У меня к тебе всё. А у тебя?» После стольких голосов в книге остаётся место и для твоего.

Григорий Игоревич БЕЛОВ