Два рассказа

Шарф

По вечерам больничная палата затихала и наступало
время Ерша. Так звали худого, высокого, как высохшая
жердь, с носатым лицом зэка. Он с мельчайшими
деталями пересказывал прочитанные книги. Голос у
него был монотонно уверенный, будто говорит по радио
диктор. Под его истории и засыпали зэки.
Больничка располагалась на территории колонии.
Отгорожена она была от нее только высоким каменным
забором. Впрочем, на зону из тех, кто находился на
излечении, никто не хотел – свои зоны надоели. На
областную больничку свозили из разных колоний, с
разных режимов. Здесь были и сложные заболевания, и
травмы, и те, кто сам себя повредил, чтобы побыть на
«больничке» – отдохнуть от изоляторов… Разный люд
собирался в этом месте, напоминающем о вольной
больнице. Чистые были палаты. Врачи, медсестры,
лекарства – все как положено.
Степанова привезли сюда с травмой глаза. Он помнил,
что когда осколок стекла выпал из форточки, которую
он закрывал в жилом помещении отряда, то он поначалу
даже не понял, что с ним произошло. Слишком все было
неожиданно. Острая боль. Он прислонил ладонь к
пораненному глазу, да так и пришел в санчасть – не
отрывая ладони, и только там, быстро сообразив,
резкий в движениях чернявый Колька-санитар сказал:
«Проникающее ранение, повезут на областную
больничку!» А дальше был автозак. Торопливые команды
конвойных. И он, ошеломленный таким неожиданным
поворотом судьбы. Операция. Жгучая, томительная
боль. Успели спасти ему глаз хирурги. И только
теперь, когда прошла неделя и со здорового глаза
сняли повязку, смог Степанов осмотреться. До этого
только слушал он увлекательные пересказы книг по
вечерам…
Надо сказать о том, что человек видящий не вполне
осознает своего счастья. Так не осознавал его и
Степанов. До тех пор это было, пока неделю не
пролежал в палате, не видя земного света. Может,
поэтому сейчас, притихший, худой, лежал он на своей
постели и вглядывался здоровым глазом в тусклые
очертания больничной палаты, и вслушивался в
удивительный рассказ Ерша.
Он уже знал, что Ерш болел раком горла. Постоянно
носил «романист» повязку на шее. Что-то в его судьбе
было еще более страшным, чем у других зэков. И они
это чувствовали. Относились к Ершу с каким-то
почтением.
Затихшую палату встряхнул ввалившийся в дверь
Мотыль. Человек этот был огромного роста, с рыхлым,
бледным лицом, искаженным ухмылкой. Он пришел вместе
с тощим, юрким приятелем с первого этажа – там, в
палате попроще, находились те, кто сам себя
повредил. Что-то бурча, Мотыль быстро прошел к
кровати Ерша и попытался ударить того. Приятель
Мотыля, быстрый в движениях, остановил его.
Послышалась какая-то возня. Затих «романист».
– А что он здесь байки загибает? Я вот больной
по-настоящему, а меня завтра на зону, – с тоскливой
пьяной грустью бурчал Мотыль.
Но вот он успокоился. Послышалось его оседание на
кровати, будто мешок картошки бросили на нее.
Осталось от Мотыля только его дыхание: перегарное,
наполнившее палату смрадом, тухлятиной. Приятель
Мотыля как-то успокоил Ерша и быстро ушел.
До утра Степанов не спал. Происшедшее его
взволновало. Он не мог ничем помочь Ершу в трудную
минуту. И от этой робости было неловко…
Утром Мотыль, молча собравшись, ушел – его вызвали
на этап. Прошел день. А вечером в палате было
непривычно тихо. Ерш замолчал. Ему просто не
хотелось рассказывать больше книги… Что-то
остановилось в этом нарочито бодром человеке.
Увозили на этап Ерша через неделю. Перед тем как
уйти, он со всеми попрощался, пожал руки. Слушая
ободряющие слова, только нервно кривил губы.
Степанов вытащил из вещевого мешка шерстяной шарф,
переданный родными на свидании в колонии, протянул
его молча Ершу. Их взгляды встретились. Они не
сказали друг другу ни слова. Только пожали друг
другу руки. У Ерша ладонь была холодная и костлявая.

Валентина

Девушка в сером скромном платье, светловолосая, с
огромными испуганными глазами в тихом коридоре КПЗ.
Рядом – еще какая-то женщина в надвинутом на лоб
«деревенском» платке – видны только глаза. И тут же
– Санька, усталый от камерной духоты.
Девушка явно испуганна. В первый раз на этап. Под
следствием. Впереди тюрьма.
А Санька уже знает, что такое зона. И улыбается ей.
– Привет!
– Привет! – отвечает девушка негромко.
– Тебя зовут-то как?
– Валентина!
– О, почти космонавтка! – пытается развеселить
девушку Санька. Он один разговаривает с ней.
И она улыбается. Улыбка вымученная, жалкая…
Санька не спрашивает, за что ее сюда. Какая ему
разница! Он не прокурор. Он просто отдыхает, глядя
на это прелестное создание. Ему жалко, что она
брошена в эту круговерть отчаяния и страха. Он хочет
просто поддержать ее.
Вытаскивает из своего дорожного мешка какие-то
карамельки. Накануне получил от родных «дачку».
Передает Валентине. Она пробует отказаться. Но он
настойчив.
– Пожуешь – дорога длинная…
Он-то знает эту дорогу не понаслышке.
В коридоре начинается суета. Появляется дежурный с
папкой дел. Все. Этап…
Городок еще спит. На улице, в заднем дворике
горотдела тихо. Автобус, который вместо автозака,
ждет. Мужчин, закоцанных попарно наручниками, вводят
в автобус первыми и сажают на задние сиденья,
отгороженные решеткой. Решетку закрывают. Навешивают
замок.
Женщин рассаживают на обычных сиденьях. А впереди у
входа в автобус садятся сопровождающие этап
вооруженные прапорщики. Все готово. Взревел мотор.
– Автозак и то не могут сделать! Ездят как господа,
– говорит один из прапорщиков, с недовольством
косясь на мужчин – тех, что за решеткой. Этот
чернявый громадный человек с автоматом явно
недоволен чем-то своим.
Саньке не до него. Он внимательно глядит на
Валентину. Редкая возможность – увидеть девушку так
близко…
– Ты бы поближе ко мне пересела. Тут и поцеловаться
можно, – советует Санька словно невзначай.
И она, вдруг набравшись смелости, аккуратненько
пересаживается на последние сиденья, волоча за собой
свой дорожный мешок.
Они молчат, ожидая реакции конвойных. Но те ничего
не заметили: что-то обсуждают из своих «ментовских»
новостей.
– Давай поцелуемся, когда еще придется, –
скороговоркой шепчет Санька.
И действительно, девушка совсем рядом, она
придвигается к решетке, и их губы встречаются. Они
целуются страстно, взахлеб…
Автобус едет по сонному городу, и никому нет дела до
этих двух молодых людей, отрывающихся друг от друга,
только чтобы перевести дыхание.
Рядом с Санькой – худой, усталый мужчина. Он
«прикоцан» одной рукой к руке Саньки, и Санька
невольно тянет его за собой, когда наклоняется всем
телом к решетке, чтобы лицом уткнуться в нее и
почувствовать сладкие девичьи губы. Сосед его по
несчастью молчит. Он все понимает и не мешает им,
Валентине и Саньке, наслаждаться, чтобы не нарушить
их маленькое счастье, не привлечь внимание конвойных.
Так они доезжают до железнодорожного вокзала.
Автобус останавливается в каком-то тупичке. Санька
смотрит на Валентину. На ее нежных щеках остались
следы решетки.
– Когда еще свидимся, – рассудительно говорит Санька
и уверенно обещает: – но я тебе напишу на домашний
адрес.
И оба, он и Валентина, верят, что так все и будет, и
будут письма, и пройдет это страшное время, и они
будут на воле и встретятся. И эта вера сейчас
помогает им обоим.