Петля

1. Петля

Она была прохладной, эта удавка из плетеного шелка, и пахла, как ни странно, озоном после грозы, а не пенькой или смертью. Я сам свил ее за три дня и три ночи, перебирая волокна, вкладывая в каждую нить не страх, а вопрос, обращенный к той плотности бытия, что лежит по ту сторону пульса. Комната на улице Бреа, которую мы называли Храмом, была пуста, если не считать алтаря — тяжелого дубового стола, на котором покоилось мое тело, вернее, его проекция в ожидании. Свет единственной лампы под зеленым абажуром делил пространство на две неравные половины: одна тонула в непроницаемом бархате тени, другая была выставлена на обозрение, как анатомический препарат. Я стоял на шаткой скамье, и доски под моими босыми ступнями казались живыми, сочувствующими моему нисхождению. Это не было самоубийством, о нет, профаны всегда путают экстаз с небытием. Это был акт высшей навигации, прокол мембраны, отделяющей крик от музыки. Петля, скользнувшая на шею, не стягивала горло, она обнимала его, как любовник, как тот самый змей с фрески, чей раздвоенный язык обещает не яд, а знание о вкусе собственного сердца. Я толкнул скамью не ногой, а волей, и мир перевернулся.

2. Визит в Геометрию

Первое, что уходит, — это не дыхание. Уходит гравитация. Тяжесть, эта вульгарная пошлость плоти, вдруг растворилась, и я повис в пустоте, которая вовсе не была пустотой. Это была густая, вибрирующая среда, похожая на подогретое стекло. Боль пришла мгновением позже, но она была не пыткой, а камертоном. Каждый спазм гортани, каждый толчок крови, тщетно ищущей выхода, настраивал мое существо на частоту, недоступную при жизни. В ушах не гудело — там пел хор, состоящий из одного-единственного голоса, который дробился на тысячи, и все они были мной, и все они были той, что ждала внизу. Перед глазами, там, где сетчатка должна была взорваться чернотой от прилива крови, развернулась геометрия. Линии, начертанные светом без источника, сплетались в узоры, которые не снились ни одному архитектору. Я видел, как строится и разрушается город из чистого желания, где шпили соборов были фаллосами, пронзающими купола небес, а площади были разверстыми лонами, поглощающими дождь. Это была Magia Sexualis вселенной, и я был ее центральным, пульсирующим органом. Иуда, висящий на осине, был не предателем, он был первым инженером этого моста. Он показал, что для соединения с божественным не нужно строить алтари из камня, нужно лишь правильно перекрыть кровоток, чтобы дух хлынул в обратную сторону, вверх по позвоночнику, сжигая своим ледяным огнем все лишнее.

3. Диалог с Тенью

Она пришла, когда мои веки стали свинцовыми. Она не вошла в дверь, которой не было, она просто сгустилась из той половины комнаты, что была тьмой. На ней не было ни золотого платья жрицы, ни власяницы аскета. Ее кожа была цвета старого пергамента, исписанного языками, которые умерли до начала времен. Она села на край алтаря, скрестив ноги так, как не может сидеть ни одна живая женщина, и посмотрела на меня своими глазами, в которых сверкала ночь. — Ты все еще цепляешься за воздух, — сказала она. — Ты думаешь, что падаешь. Но падение — это иллюзия для тех, кто верит в пол. Я хотел ответить, но петля была строгим цензором. Вместо слов из меня вырвался стон, вибрация, которая заставила тени на стенах затанцевать сарабанду. — Ты искал меня в женщинах, — продолжила она, доставая из воздуха длинную черную сигарету и прикуривая ее от моего пылающего уха. — Ты думал, что в их влажной, соленой тьме можно спрятаться от собственной пустоты. Какая наивность. Плоть женщины — это лишь зеркало, в котором мужчина видит свой страх перед кастрацией миром. Но я... я — это то, что за зеркалом. Я — та асфиксия, что делает каждый вздох последним и потому — божественным. Ты чувствуешь, как твердеет твой корень? Это не страх смерти. Это эрекция вечности. Она протянула руку и коснулась моего лба. Ее палец был ледяным. От этого прикосновения по телу прошла судорога, не имеющая ничего общего с удушьем. Это был оргазм, но направленный не вовне, а внутрь, в костный мозг, в саму идею моего «я», которая сейчас трещала, как старый пергамент.

4. Месса Золота в Инвертированном Пространстве

Я вспомнил ее. Ту, что называла себя La Grande Sophiale. Мы были в Париже, в том кафе, где воздух был густ от абсента и дешевых сигар. Она стояла на столе, и ее волосы были распущены, скрывая наготу, которая была страшнее любой наготы. Она проповедовала религию Третьего Лица. Не Отца, что карает, и не Сына, что страдает. Но Духа, что совокупляется. — Сатана — это не козел в пентаграмме, — говорила она, и ее глаза метали молнии в сторону испуганных буржуа. — Сатана — это архитектор вашего наслаждения. Он — тот, кто научил вас, что боль может быть сладкой, а запретное — единственно реальным. Мы поклоняемся не свету, потому что свет слеп. Мы поклоняемся той тени, которую отбрасывает свет. В этой тени растет цветок, нектар которого возвращает зрение слепым. Теперь, вися в своей комнате-храме, я понимал ее буквально. Мое тело стало тем самым алтарем. Петля — золотой диадемой. Синие пятна, расползающиеся по рукам, — священными стигматами нового культа. Я совершал Мессу Золота в одиночку. Не было ни семерых посвященных, ни чаши с вином на гениталиях. Вино текло по моим собственным венам, густое, темное, отравленное углекислотой, и оно пьянило сильнее любого нектара. Я соединялся с должным образом воспитанной женщиной — с самой Бездной. И я не мог в ней утонуть, потому что я сам стал этой бездной. Плоть больше не была тюрьмой, она стала телескопом, направленным в ад, чтобы увидеть там рай.

5. Анатомия Сатанинского Наслаждения

Время потеряло стрелки. Секунды растягивались в эоны. Я видел, как рождаются и умирают звезды в такт с пульсацией в моих висках. Я видел Рим, охваченный чернорубашечниками, и Женеву, где чиновники отнимали у меня детей, называя это «заботой». Все это было лишь прелюдией. Разогревом инструмента перед главной партией. Сатанинское наслаждение, о котором она писала в своих трактатах, тиражом в пятьдесят экземпляров, оказалось тишиной. Когда легкие сдались, когда тело обмякло в последнем, самом сладком спазме, наступила абсолютная тишина. В этой тишине не было бога. В ней не было дьявола. В ней было только чистое, неразбавленное осознание. Я смотрел на свое тело сверху, на нелепо вытянутые ноги, на лицо, налившееся синевой, и не чувствовал ничего, кроме легкой брезгливости к этой сброшенной коже. Я был больше этого. Я был мыслью, которая наконец-то смогла помыслить себя без посредничества плоти и костей. Иуда не был проклят. Иуда был освобожден. Он первым понял, что крест — это слишком медленно, слишком театрально, слишком рассчитано на публику. Дерево и веревка — вот интимный, быстрый, почти любовный путь к себе.

6. Возвращение в Сосуд

Свет лампы мигнул. Раз, другой. Скамья, которую я оттолкнул, с грохотом упала на паркет. Этот звук был подобен грому. Он разорвал ту вибрирующую, стеклянную среду, и гравитация вернулась с яростью палача. Меня рвануло вниз, и ноги ударились о пол с такой силой, что колени подогнулись. Я рухнул на колени, царапая горло руками, растягивая шелковую удавку, которая теперь казалась просто грязной тряпкой. Воздух ворвался в легкие. Я кашлял, выплевывая мокроту, смешанную с желчью, и рыдал, но не от радости спасения. Я рыдал от ужаса возвращения. Я снова был заперт. Заперт в этом костяном остове, в этой влажной, вонючей, требующей пищи и тепла плоти. Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Кожа была синюшной, в красных пятнах. Я был жив. И это было самым страшным из всего, что произошло этой ночью.

7. Осколки Мистерии

Я сидел на полу до утра, прислонившись спиной к алтарю. Тело ныло, как после соития с каменной статуей. На столе лежала рукопись — Le Myst;re de la Pendaison. Я смотрел на нее и не узнавал своего почерка. Буквы казались следами насекомых. Что я хотел доказать? Кому? Той тени с сигаретой? Она получила свое. Она выпила мою боль, как изысканное вино, и оставила мне пустую бутылку этого тела. В дверь постучали. Это была хозяйка, мадам Дюпон, принесшая кофе и круассаны. Она вошла, увидела скамью на полу, мою позу, и ее лицо исказилось смесью страха и любопытства. — Мсье опять работал всю ночь? — спросила она, ставя поднос на пол, подальше от меня. — Ваши гости из кафе говорят, что вы совсем помешались. Говорят о Сатане и золоте. Я посмотрел на нее. На ее простое доброе лицо, на руки, пахнущие мылом. В ее мире не было асфиксии, приносящей экстаз. В ее мире были только кофе и рента. И в этот момент я возненавидел ее. Возненавидел весь этот мир, который продолжает дышать, жрать, испражняться и размножаться, так и не узнав, какая музыка звучит, когда перекрываешь себе кислород. Я не ответил. Я просто смотрел, как она пятится к двери, крестясь мелко и суетливо.

8. Архитектура Боли

Я поднялся. Ноги держали плохо. Подошел к окну. Париж просыпался. Где-то там, в своей квартире, она, должно быть, тоже проснулась. La Grande Sophiale. Собирает волосы в узел, пьет свой отвар, готовится читать лекции о матриархате и святости плоти. Она думает, что поняла. Она думает, что описала мистерию в своей брошюре. А я прошел по этому пути. Я знаю, что на том конце веревки нет ни Бога, ни Дьявола. Там есть только точка абсолютного нуля, где желание и его исполнение сливаются в одно. И познав это, действительно невозможно «утонуть в плоти женщины». Любое прикосновение теперь кажется грубым. Любой поцелуй — обменом слюной. Любой акт — просто трением двух кусков плоти. Я обогатил себя, как она и обещала. Обрел знание, что выход есть, и он висит на шелковом шнурке. Но я заперт снаружи. Я прошел через врата, но меня вытолкнуло обратно, как пробку из бутылки с прокисшим вином. И теперь мне предстоит жить с этим знанием, носить это тело, которое испытало невесомость, и ходить по земле, которая кажется слишком твердой. Я подошел к столу, взял перо. Нужно было дописать предисловие. Нужно было солгать им. Сказать, что это путь к свету. Сказать, что это исцеляет. Они не поймут, что это просто самый честный способ мастурбации перед лицом вечности. Я обмакнул перо в чернила. Рука все еще дрожала. Петля на столе казалась спящей змеей. Я не смотрел на нее. Я знал, что она не спит. Она ждет, когда я снова захочу задать свой вопрос той плотности бытия, что лежит по ту сторону пульса. А я хотел. О, как я хотел.