На дальней станции сойду... из Записок часть 18

Эту песню все, кто родился в СССР, прекрасно знают.  Песня Владимира Шаинского на стихи Михаила Танича впервые прозвучала в 1976 году на премьере телевизионного фильма «По секрету всему свету». Её пел Геннадий Белов. Он же потом исполнял эту песню на новогоднем концерте «Песня года». Потом её уже пели и ВИА (вокально-инструментальные ансамбли) «Пламя» и «Самоцветы». Слова этой песни легко запоминаются, да и мелодия прекрасная. Душевная песня, легко воспроизводится в памяти, стоит услышать мелодию или первые строки текста.
И вот, когда едешь в поезде, не важно, в обычном пассажирском или скором, под ритмичный стук колёс и покачивание вагона, слова этой песни, да и сама она, частенько приходят в голову. Сидишь на мягкой полке купейного вагона или стоишь в коридоре и смотришь в окно, а песня сама иногда возвращается в твою память. Позвякивает чайная ложечка в стакане с подстаканником, какие обычно проводник приносит в купе, когда попросишь чаю, а ты смотришь в окно, и под стук колёс наблюдаешь за пейзажами, пролетающими за окном по ходу поезда.


И вот, знаете, когда поезд проходит через большие станции, с вокзалом, остановкой и сменой локомотива, это как-то не сильно затрагивает душу и сердце. А вот, когда за окном ты видишь маленькую станцию, на которой скорые поезда обычно не останавливаются, что-то такое тёплое и полузабытое шевельнётся в душе. Если скорость поезда относительно не большая, и у тебя есть время внимательно рассмотреть всё, что проплывает за окном вагона, то я всегда люблю смотреть на эти маленькие станции. Вроде только что за окном вагона летела сплошная стена леса или перелески, небольшие речки мелькали, ты вдруг чувствуешь, как поезд чуть сбавил ход. И ты видишь, что среди деревьев начинают мелькать дома, сараи, бани, огороды. А потом появляется и сама станция. Не очень широкая полоса платформы (асфальт или песок), небольшое здание самого вокзальчика, дежурный на платформе, с флажком в руке, здание маленького магазина, какая-то котельная, с высокой металлической трубой, из которой идёт дым. Одна или две машины, на так называемой привокзальной площади. Ещё мелькнут какие-то служебные строения, потом снова дома, огороды, сараи. И вот, скорый поезд уходит вдаль, и по обе стороны от путей опять встаёт стена леса. Иногда попадаются такие красивые места, где ты видишь не только саму станцию, но и дома на пригорке, церквушку с куполами и крестами, речку и луга, и поля за ней. Если всё это на фоне заходящего солнца, при хорошей погоде, то такой вид за окном вагона оставляет в душе какое-то щемящее чувство. Действительно, хочется, как поётся в песне: «На дальней станции сойду. Трава по пояс…». Но ты понимаешь, что никуда сойти не сможешь. Дорога дальняя, и тебя ждут в конце пути. Мы летим, как звёзды, по предназначенной нам орбите судьбы, и сойти с неё практически невозможно. А иногда очень хочется.


Сколько же этих маленьких станций мелькнуло за окнами поездов, в которых доводилось ездить, за долгие годы. И всегда при виде этих станций, думалось: «Вот живут люди своей жизнью, дома построили, огород вскопали, посадили, баньку топят, детей растят, а ты проносишься мимо и смотришь на них, как будто с другой планеты!». Да нет, планета у нас одна – Земля, только у каждого свой путь и своя судьба.


А всё равно, манит тебя эта маленькая станция, мелькнувшая за окном вагона, как магнит. Не эта, так другая. Но, чтобы обязательно маленькая и дальняя. Это во мне говорит голос крови. Я ведь всё-таки сын машиниста, и железная дорога никогда не оставляла меня равнодушным. С детства люблю её запахи, звуки, смотреть за поездами. Отец, светлая ему память, когда изредка брал меня с собой на тепловоз, типа «покататься», учил управлять этой машиной. И вести не только сам двухсекционный локомотив ТЭ3, но и весь поезд вместе с локомотивом. Двенадцать тяжёлых думпкаров (такие шестиосные стальные махины с откидывающимися бортами). В каждом под сотню тонн скалы или железной руды, или глины. Батя, наверное, да не наверное, а точно, хотел, чтобы я пошёл по его стопам и стал машинистом, а меня судьба в небо понесла. Да ещё и на Север. Вот уже сорок восемь лет, как я здесь, в Печоре. Отлетал своё, отработал на земле, теперь на пенсии.


Что-то я отвлёкся от маленьких дальних станций, на которых хочется сойти. Была в моей жизни такая маленькая станция на самом деле. Только, как бы это правильнее назвать, это даже не станция, а окончание маленькой железнодорожной ветки. От сахарного завода в моём родном большом селе Узин, что под Киевом, шла однопутная ветка к станции Сухолесы, что находилась на Юго-Западной железной дороге тогдашней Украины. Я всегда помнил, и когда меня возили к дедушке и бабушке в Узин из Кривого Рога на поезде, и когда подрос и уже ездил сам, что станция Сухолесы, для меня, как ориентир. Не пропусти! Следующая станция – Белая Церковь. На ней надо сойти с поезда, потом пройти по городу до автостанции и сесть в автобус, который тебя довезёт до Узина (25 километров пути).
Так вот, от сахарного завода в Узине идёт одноколейная ветка на Сухолесы. И где-то на середине пути, посреди широкой украинской степи есть ещё и ответвление, со стрелочными переводами, и вот от них тянется короткий отрезок пути, который приводит прямо на аэродром. Базу дальних бомбардировщиков ТУ-95, что находилась именно в Узине. Об этих самолётах я написал рассказ «Самолёт моей жизни». Там подробно рассказал, что значит для меня и этот самолёт, и сам Узин, где прошли мои дошкольные, детские и юношеские годы. Все зимние и летние каникулы, до самого моего поступления в Кременчугское лётное училище в июле 1976 года. Но события, о которых я хочу рассказать, произошли много раньше. Где-то в середине шестидесятых годов прошлого века. Год, наверное, 1968-й. Лето, я как раз перешёл из второго в третий класс. А помниться всё, будто это было вчера. 


«На дальней станции» я не сошёл, а пришёл на неё. Ну, может для вас она и не станция, а для меня, так в самый раз. А чего? Две колеи есть, будка стрелочника, вечно пустующая, на дальнем конце станции имеется. Стрелку переводит сама локомотивная бригада, спустившись на землю с паровоза.  Паровоз и притаскивал в этот тупик вагоны или цистерны. Почему две колеи? А локомотив иногда заходит на ту колею, что ближе к аэродрому, на ней обустроена эстакада для приёмки топлива из цистерн. Отцепляется и катит к другой стрелке, в самом дальнем углу станции. Заезжает за неё, железнодорожники переводят стрелку, и задним ходом паровоз отправляется обратно, к дальней развилке. Короче, две колеи есть, две стрелки есть, небольшая насыпь, откосы поросли травой, паровоз есть, вагоны (цистерны) есть. Чем не станция?  Станция, дальняя, маленькая. Правда, песни «На дальней станции сойду» тогда ещё не было. Она появилась только в 1976 году, как я и говорил в начале рассказа. А дело происходит лет на восемь раньше. Как говорится, середина шестидесятых годов прошлого века. Преданья старины глубокой.
Повторяю, я на станции не сошёл, а пришёл на неё. Да не сам, а со своей любимой коровой «Квиткой» (цветок, по-русски). Таким было моё основное занятие в те далёкие годы – пасти корову. С раннего утра (часов с шести) и до вечера (половина девятого). С трёхчасовым перерывом на обед и дневную дойку коровы. Короче, ребёнок целый день занят. В те годы не было никаких мобильных телефонов с геолокацией и удалённым контролем над дитём. Дед с бабкой знали только «шо дытына пасэ корову десь на аэродроме». А где он её там пасёт – это дело «дытыны». Главное, чтобы на дневную дойку и на обед вовремя вернулся. Сам целый и корова с полным выменем молока. Да живот у неё круглый, как дирижабль. Видно, что с утра хорошо паслась, и теперь, в обед будет полное эмалированное ведро молока.


А ребёнок («дытына»), то есть я, желает не просто пасти корову, что само по себе занятие несколько скучноватое, если ты её пасёшь один. Она пасётся, а тебе чем заняться? Всё время смотреть на неё? Так она движется медленно, постепенно переступая с места на место, захватывая своим длинным шершавым языком, сочную зелёную траву. Причём, с самого раннего утра, как придём на поле, корова прилежно подбирает траву, почти на одном месте.  А по мере насыщения, ближе к полудню, моя подопечная начинает потихоньку привередничать. Вон там пойду, попасусь, вроде трава там сочнее, а теперь туда перемещусь, в тень от дерева, чуть отдохну на ветерке. А мне чем заняться? Свистульки вырезать дедовым перочинным ножом из веток кленовых кустов, мне уже надоело. Вот я и придумал погнать корову чуть ближе к железнодорожной колее. Она там попасётся, чуть в стороне от невысокой железнодорожной насыпи, чьи откосы поросли зелёной травой, а я сяду задом на тёплые рельсы, нагретые солнцем, и буду посматривать на корову сверху. Сидишь, солнышко греет, от старых железнодорожных деревянных шпал пахнет креозотом. Это специальная жидкость, которой пропитывают шпалы, чтобы предотвратить их гниение от сырости, и чтобы они дольше прослужили. Если шпалы новые, их недавно пропитали креозотом, то запашок  стоит в воздухе ядрёный. А если шпалы лежат давно под рельсами, как на этих двух колеях, и их долго поливали осенние и весенние дожди, они много зим пролежали под снегом, а в летний период их хорошо прогревало солнце и обдували ветра, то запах ослабевает, частично выветривается и становится уже не таким резким. Я его люблю с детства, поскольку батя иногда брал меня с собой на смену, и этот запах шпал и тепловоза  я очень хорошо знаю и привык к нему.


И вот сижу я на этой дальней станции, греюсь на солнышке, смотрю по сторонам, поглядываю на корову. Короче, при деле. Моя любимая «Квитка» сейчас постепенно перерабатывает зелёную траву, превращая её в парное молоко. Ну, на выходе ещё один побочный «продукт» - навоз. А тут я вспомнил, что если приложить ухо к рельсу, то можно издалека услышать приближение поезда. Рельс начинает гудеть и чуть вибрировать. Ну, мне то всё равно больше заняться нечем, почему бы не приложить ухо к рельсу? Не поленился, слез с нагретого рельса, и приложил ухо к стальной блестящей поверхности, хорошо нагретой солнцем. А действительно, рельс ощутимо гудит, и вроде, как вибрирует. Но откуда в этом глухом тупике может взяться поезд, если за столько времени, сколько я пасу корову в этих местах, я его ни разу здесь не видел? Он же ходит только по железнодорожной ветке от сахарного завода в Узине и до станции Сухолесы, как я сказал.

 
Встаю с колен, поднимаюсь во весь рост, поворачиваю голову вправо, и что же я вижу? Далеко, там, где за пустующей будкой стрелочника, рельсы сходятся в одну точку, я вижу что-то тёмное. И над этим тёмным пятном виден белый султан дыма. Е-моё! Да это же паровоз! Тот самый паровоз, на который я так люблю смотреть, когда он стоит за воротами на территории сахарного завода или проходит вдалеке по колее, за краем села. Да, тот самый паровоз, перед которым я когда-то натирал рельсы куском сала, что я подробно описал в рассказе «Диверсант». Поезд тихо приближается на небольшой скорости. На этой колее вообще все двигаются медленно. Я так обрадовался. Надо же!!! В кои то веки, сюда от разъезда, завернул поезд, а тут я. Хоть посмотрю на него поближе.


Оглянулся на корову. Пасётся, как ни в чём не бывало. Хорошо то как. Паровоз потихоньку приближается, я отошёл в сторону и уже разглядел, что локомотив тащит за собой четыре вагона. Перед будкой стрелочника локомотив даёт протяжный гудок. Я вижу, как от боковых цилиндров паровой машины появляются белые усы пара над рельсами, и слышу шипение этого пара.


И тут, краем правого глаза замечаю какое-то большое светлое пятно, двигающееся из-за моего плеча, к рельсам. Поворачиваю голову, и…  Мама, дорогая!!!  Моя манюня, «Квитка», зараза такая, взбирается по пологому откосу насыпи и выходит на рельсы, становится между ними, и, опустив голову, начинает сопеть в сторону паровоза. Меня как ветром к ней поднесло. Толкаю в бок, шлёпаю рукой по заду, хватаю за уши: «Квитка, куда ты, назад!!!». Тогда я ещё материться не умел, но кое-какие слова уже слышал от взрослых дядек. Паровоз начинает подавать короткие гудки. Я вижу, как над его свистком вздымаются в небо струйки пара. А эта зараза, парнокопытная, стоит, как вкопанная, ещё ниже опустив голову, выставив вперёд рога и сопит, тоже, как паровоз. Я всё подпрыгиваю на месте, забегаю с разных сторон, пытаясь сдвинуть с места довольно крупное и увесистое животное. Дойная корова пятилетка и пацан. Весовые категории несовместимые. Локомотивная бригада видит корову и меня на рельсах, и продолжает сигналить. Паровоз подаёт гудки и замедляет ход. Он и так ехал с небольшой скоростью, а тут, при виде нашего дуэта на рельсах, вообще убрал скорость, медленно приближаясь к нам.
Я перестал пытаться столкнуть корову с рельсов и замер рядом с ней. Гораздо позже появился фильм «Свой среди чужих, и чужой среди своих». Там есаул Брылов (в исполнении Никиты Михалкова), тоже стоял на путях, останавливая поезд. Так есаул хоть знал, зачем он вылез на рельсы. А вот моя «Квитка» на хрена выперлась на насыпь? Вот и стоим вдвоём. Только вместо есаула корова, а вместо казачка – я. Паровоз перестал гудеть и тихо замер в метрах пятнадцати от нас. С обеих сторон будки локомотива спустились машинист и помощник, и пошли вдоль паровоза в нашу сторону. Подошли к нам, высказали всё, что они думают про меня и про мою корову, в выражениях, далёких от правил политеса. А это «чудо» рогатое стоит на рельсах и сопит, тупо глядя на локомотив. Причём, ноги передние и задние так широко расставила, будто собирается бодаться с локомотивом, и ни за что дорогу ему не уступит. Помните корову из фильма «Особенности национальной охоты», в люке бомбардировщика ТУ-22М3? Про которую один из офицеров, заглянув в люк, сказал: «Жить захочешь, ещё не так раскорячишься!». Ну, у нас всё было не так сильно. Всё-таки колея у советских железных дорог – 1524 мм (сейчас перешли на 1520). Но тоже похожая стойка у моей «Квитки». Стоит и сопит. Два здоровых мужика (машинист и помощник) пытаются сдвинуть её, я взял хворостину и пару раз шлёпнул корову по заду. Не двигается,  ни в какую! Что уж ей там в её здоровенную башку при виде паровоза пришло, разве узнаешь. Что она, с ним бодаться собралась?


Много позже, где-то в 2025 году, я увидел ролик в интернете. Видео снято из кабины локомотива, где-то в Сибири. Мощный электровоз тащит состав, и тут, сбоку, из леса на насыпь взбирается огромный лось, впереди, по ходу поезда. Бежит сбоку, слева от колеи, никуда не сворачивая, а потом и вовсе занимает пространство между рельсами, продолжая бежать впереди локомотива. На гудки тифона локомотива сохатый никак не реагирует. На видеозаписи чётко слышно, сквозь смешки и матерные выражения локомотивной бригады, шипение тормозов. Постепенно тяжёлый состав снижает скорость и замирает неподвижно. Опять слышен рёв тифона электровоза. Тут лось останавливается, замирает, разворачивается на сто восемьдесят градусов, поворачиваясь головой с огромными красивыми рогами, к локомотиву, и приближается к нему.  И начинает бодать рогами массивную буферную плиту электровоза, из которого торчит автосцепка. Тот, кто снимает видео, приближает телефон к самым лобовым стёклам будки машиниста, и поэтому сверху хорошо видно, как огромный лось несколько раз ударяет рогами в лобовую часть локомотива. За кадром слышен смех и непечатные выражения. Может сохатый принял огромный локомотив с пантографами (токосъёмниками) на крыше за какого-то соперника. Чёрт его знает, что там, в голове у этого лесного красавца! Наконец-то таёжный гигант успокаивается, отворачивается от поезда и уходит в сторону от колеи, постепенно удаляясь в лесную чащу. Я как этот видеоролик увидел, мгновенно вспомнил события почти шестидесятилетней давности.

 
Засмеялся про себя. Слава богу, моя подопечная корова не стала бодать рогами паровоз. Так и стояли друг против друга. Паровоз слегка шипит паром, да слышно щёлканье водяного насоса. А «Квитка» стоит и сопит в обе дырочки, глядя на паровоз своими лиловыми глазюками, обрамлёнными светлыми длинными ресницами. Локомотивной бригаде надоело так стоять и орать, то на меня, то на корову. Они стали тянуть её за шею, спихивая в одну сторону с рельсов. Я ещё сказал им: «Дядьки, вы осторожнее, а то она может и рогом двинуть!». Железнодорожники мне ответили: «Да иди ты со своей коровой, куда подальше! Что нам тут стоять, пока вы не уберётесь? Надо ещё метров 200 протянуть поезд к разгрузочной эстакаде!».
И тут, моё парнокопытное «чудо», глубоко вздохнуло, подняло голову, переступило ногами, и тихонько перешагнув через левый рельс, стало медленно, и даже несколько грациозно, спускаться по пологому травяному откосу невысокой железнодорожной насыпи. А мы, все трое – я и железнодорожники, наблюдаем за этими манёврами, слегка обалдев от резкой сены обстановки на путях. Я сразу двинул следом за коровой, а машинист и помощник, напоследок высказав всё, что они думают обо мне и моей корове, посмеиваясь, вернулись на паровоз. Локомотив, издав один короткий гудок (значит, вперёд) тихонько сдвинулся с места, попыхивая паром. Я оглянулся, внимательно рассматривая эту паровую машину, которая мне нравилась с самого детства. Глядел, как ползун медленно двигается вперёд-назад по направляющим, и дышло паровоза проворачивает красные колёса с грязно-белыми бандажами. Паровоз и четыре вагона медленно прошли передо мной, и помощник машиниста, с левого крыла будки, улыбаясь, погрозил мне кулаком. Поезд прошёл ещё пару сотен метров, а может и больше, и вагоны замерли у разгрузочной эстакады. Я видел, как паровоз отцепили от вагонов и он, подав ещё один короткий гудок, потихоньку покатил вперёд, за дальнюю стрелку. Сейчас её переведут и локомотив, уже один, без вагонов, проедет мимо меня задним ходом по другому пути в сторону далёкого разъезда. Я отошёл подальше от железнодорожных путей, поближе к корове. Та уже не обращала никакого внимания на паровоз и вагоны, и как ни в чём не бывало, взялась захватывать сочную траву своим языком.


Я стоял, смотрел на корову, по сторонам, вдыхая запахи железной дороги, ароматного дымка от паровоза, запахи трав и ощущал на своём лице дуновение лёгкого степного ветерка.   Действительно, как потом зазвучит в песне: «На дальней станции сойду, трава по пояс…». Красота!!! Да не совсем. Видать, моя манюня, «Квитка», от близкого свидания с паровозом, которое сама и организовала, получила лёгкий стресс. Потому, как говорил в одной из своих миниатюр артист Михаил Евдокимов, «обделалась лёгким испугом». Не совсем, конечно, но чистая красивая корова, цвета кофе с молоком, в больших белых пятнах по всей «хвигуре», слегка изменила эту раскраску в задней части корпуса, пользуясь хвостом, как кистью художника. Ну, думаю: «Если она сейчас с перепуга, на дневной дойке и молока не даст целое ведро, то дед и бабка примут ко мне меры!».


До дома мы доплелись вовремя, как положено. Дед сразу заметил, что его и бабушкина любимица и кормилица всей семьи, имеет не такой опрятный и бравый вид, с каким мы в шесть утра вырулили из двора. Но у деда было много дел на пасеке, да и бабуля хлопотала в огороде. Поэтому дедуля сурово сказал: «Шо б корова була як лялечка, раз ты её уделал!». Он, правда, применил другое слово. Тем более обидно, вот это: «Ты её уделал!», а не она сама уделалась. Ну, что же, надо устранять последствия. У бабули на дворе возле погреба, в летней печи, развёл огонь, подогрел ведро воды, взял щётку-скребок, тряпку, и пошёл в повитку (хлев) приводить эту рогатую красавицу в божеский вид перед обеденной дойкой. Всё сделал вовремя, корову хоть на выставке достижений народного сельского хозяйства можно показывать. Бабуля пришла подоить корову, я стоял рядом и отгонял от неё мух кленовой веткой с листьями. Ничего, всё прошло нормально. «Квитка» видать успокоилась и выдала полное эмалированное ведро парного молока. Что она обычно и делала три раза в день – на утренней, дневной и вечерней дойке. А о наших с ней приключениях на маленькой станции в тупике железнодорожной ветки я не стал рассказывать ни бабуле, ни деду. Зачем мне лишние неприятности. Что характерно, «Квитка» тоже ничего им не рассказала.


Прошло много-много лет. Я уже говорил, что почти шестьдесят. А я до сих пор помню всё, будто это было вчера. Горячее солнце, запах трав степной Украины, аромат креозота от старых шпал и горячие рельсы. Гудки паровоза и запах его дыма. Маленькая станция из далёкого детства.


Как там дальше в песне пелось? «И без меня обратный скорый, скорый поезд, растает где-то в дымке городской…».  Нет, без меня не растает, потому что мне уже не сойти на дальней станции. Сколько их уже промелькнуло за окнами вагонов, но ту, о которой я рассказал, буду помнить всегда, пока жив. Она, как драгоценный камень в копилке моих воспоминаний. И раз уж начался рассказ с песни, то вспоминается и ещё одна песня из телефильма «И это всё о нём».  Жаль, его сейчас редко показывают, даже на канале «Культура». НА других вообще его не транслируют. Телефильм поставлен по одноимённой повести Виля Липатова. О комсомольце, трактористе лесхоза Женьке Столетове и его друзьях, о его гибели и борьбе за повышение производительности труда, с мастером Гасиловым. Кому сейчас, в нынешнее время, интересна эта тема? В фильме снимались прекрасные актёры – Евгений Леонов, Леонид Марков, Игорь Костолевский, Эммануил Виторган, Валентина Талызина, Лариса Удовиченко и другие. Так вот, в начале каждой серии звучит песня в исполнении молодого тогда актёра (фильму уже много лет) Бориса Щербакова. Борис, красивый и статный, с гитарой в руках, исполняет песни, предваряющие каждую серию. Так вот, в начале финальной, пятой серии, звучит песня, слова которой я очень хорошо запомнил (как и всех остальных в этом фильме): «Довожу до вашего сведения, пассажиры в грохочущем поезде лет, установлено точно в ходе обследования, этой станции – ЮНОСТЬ ВТОРАЯ, в расписании НЕТ!!!».