Юная особа

              «Дождь лил, не переставая. И днем, и ночью. В какой-то момент отличить день от ночи стало и вовсе невозможно – настолько плотной стеной вода обрушивалась на землю. Когда реки, обвалив берега, стали подходить к жилищам, люди уже собрали минимальный скарб и двинулись в горы. Звери и птицы бежали, летели, ползли – к спасительным вершинам. Земля в низовьях становилась жидкой и беспощадной.
              Лишь Кама-богатырь не страшился передвигаться по залитой местности. Он бродил по пояс в мутной воде и всё что-то высматривал. Наконец, увидев рухнувшую от размыва скалу, силач понял, что именно она преградила путь рекам и держит их в долине. Тогда Кама схватил множество вымытых из земли и плывущих мимо молодых гибких берёз, сплёл из них вицу – крепкую и длинную веревку. Сладив аркан, он накинул его на тот кусок скалы и потащил за собой – как плуг по пашне. Громадина, подчиняясь силе богатыря, освободила воду. По ходу движения той скалы образовалась длинная и глубокая борозда, в которую устремились все реки Пармы. Так родилась Кама-река».
              Рассказчик замолчал. Он был доволен тем, как стройно вышло изложение, а главное – произведённымна аудиторию эффектом. Аудитория, правда, была невелика. Слушателем выступал лишь один, совсем молодой, парень, который, действительно, погрузился в атмосферу легенды всецело, каждой клеточкой своего тела. И ему это было несложно. Не столько по причине юности своей, а значит более романтического склада нежели у стариков, а скорее потому, что в тот момент он находился непосредственно в месте величественного слияния Вишеры и Камы.
Парню было семнадцать. До совершеннолетия Борису Шестакову не хватало каких-то двух месяцев, что, однако, не мешало ему трудиться в рабочей команде лесосплавщиков, мужиков самых разных поколений, возраст которых подчас определить было и невозможно.
              Впрочем, прожитые лета в те послевоенные годы не имели значения – необходимо было поднимать страну. По этой причинеи попал несколькими месяцами ранее, осенью сорок шестого, юный Борис под добровольно-принудительный набор в школы фабрично-заводского обучения. Покинул семью он тогда без сожаления, но с тяжелым сердцем, ведь в его родной Кулик-Михайловке был страшный голод. Отец его Иван Шестаков погиб на фронте, а на матери висели младшие – их бы прокормить. Старший ушёл обеспечивать себя сам, ведь в школах ФЗО хотя бы давали еду. Но, не только кусок хлеба получил Борис в Стерлитамаке, но и профессию – столяра. А, как известно, удочка всегда лучше рыбы.
              И вот, пройдя обучение чуть больше чем за полгода, он был распределен в Молотов, который местные по привычке продолжали называть Пермь. На деревообрабатывающем заводе юным столярам дело не нашлось. Лишь таскали опилки на пилораме. Тогда их начали назначать на любые работы, которые чаще всего не были никак связаны с полученной профессией.
              Борис бывал тогда и плотником, и каменщиком, и грузчиком. Везде работа тяжелая и никак не нормируемая по продолжительности и объёму. А еще, среди всего этого разнообразия испытаний для здоровья и характера, было почти невыносимое – очистка бочек и цистерн от шлама после кислоты.
              Предполагалось, что эта опасную работу должны выполнять заключенные, но мало кто из них в принципе мог попасть внутрь цистерны – влезть в неё через верхний люк диаметром всего полуметра. Потому нередко для этого назначали таких как Борис – молодых мальчишек ФЗО-шников. Шестаков был крепок, но роста небольшого, а потому идеально подходил для этой «пытки».
              Он надевал брезентовый комбинезон и респиратор, после чего по веревочной лестнице, протискиваясь в люк, спускался внутрь бочки. Без лестницы было никак – диаметр самой ёмкости (а значит высота помещения для того, кто внутри) превышал два метра. Борису подавали лопату и ведра. Необходимо было соскабливать со стенок бочки шлам – густой, вязкий осадок кислоты, местами превратившийся в плотную, каменистую корку. Масса ты была токсичная и едкая – при попадании на кожу разъедала её. Мало того, остатки кислоты содержали в себе селен, мышьяк и свинец – от свинцовых камер, в которых её производили. Но никто не думал тогда о том, как и когда это однажды скажется на здоровье.
              Чтобы протиснуться в люк в плотном комбинезоне, Борис одевал под него меньше одежды, отчего ранней весной поначалу было даже холодно. Но, в процессе интенсивной работы – а никто не желал такое «удовольствие» растягивать – он нагревался в спецовке так, что в первый раз даже потерял сознание прямо в бочке. Впрочем, случилось это, вероятно, скорее не по причине перегрева, а оттого, что парень надышался едкими парами. Товарищи тогда достали его, сняли респиратор, привели в чувство, дали подышать минут пятнадцать, а потом спустили обратно в бочку – заканчивать начатое.
              А однажды Борис попал в команду лесосплава. Пришлось покинуть Пермь на грузовой барже, которую на триста километров вверх по течению Камы утащил мощный речной пароход. На том судне находилась не только молодая трудовая гвардия – таких как Борис было меньшинство. А большинством были ссыльные, репатриированные и заключенные. Вдоль реки находилось немало спецпоселений и колоний.
              Как раз таким осужденным был и рассказчик легенды о рождении Камы – Лев Парфёныч. Нет, конечно, руководство лагерей и лесопромышленных предприятий старалось минимизировать контакты советской молодежи с «уголовниками» и «политическими», оградить от их дурного влияния. Однако в условиях суровой таежной действительности и нехватки рабочих рук на сплаве, бараки осужденных и рабочие участки часто находились по соседству. Да и Лев Парфёныч относился к особой категории заключенных – к грамотным. Таких администрация нередко привлекала к организации рабочих процессов. Их назначали каптёрщиками, делопроизводителями, нормировщиками, фельдшерами и так далее. Разумеется, отсекая контрреволюционные элементы.
              Лев Парфёныч до гражданской войны был учителем по профессии и мелким дворянином по происхождению. Более никакой особой вины и не имел перед советской властью. При этом он был местным – входил в Пермское дворянское собрание. Потому-то и знал Лев Парфёныч в этой губернии заводы, дороги, реки и конечно местные легенды. На сплавах же исполнял должность расчётчика и десятника. Лет ему было уже за шестьдесят, поэтому позволили ему жить не в лагере за колючей проволокой, а рядом – в спецпоселении Гайны, в одних бараках с поволжскими немцами и такими как Борис.
              Мало того, именно с Борисом Лев Парфёныч жил в одном бараке – длинном наспех сколоченным одноэтажным здании из досок. Из мебели в там предусматривались лишь длинные двухъярусные нары, тянувшиеся вдоль стен. Окон почти не было, да и малы они были. Отчего там всегда царил полумрак. Царила там и антисанитария: вши, клопы, блохи. Постельного белья не имелось – спали на голых нарах, подложив под голову мешок с вещами. Щели в стенах затыкали соломой и ветошью, чтобы не замерзнуть насмерть. На весь длинный барак было всего две буржуйки, стоящие примерно по центру. Оттого получалось, что в середине было невозможно жарко и сыро, а по углам вода замерзала в кружках и по стенам полз иней. Боря, как молодой и новенький, разумеется, получил место в углу. Тогда Лев Парфёныч, чтобы спасти мальчишку, назначил его кочегаром – ответственным за топку буржуек. Парень лишился возможности хоть как-то отдохнуть и выспаться, поддерживая всю ночь огонь, но зато не замерз на смерть, подолгу просиживая у печки. Там и дремал полусидя.
              А когда бригада Льва Парфёныча двинулась на лесосплав, то он взял Бориса с собой, чтобы иметь за ним пригляд и уберечь от верной гибели в поселке и в кислотных бочках. А может и от побега. Многие подростки не выдерживали адских условий и бежали. А за это полагался год тюрьмы, ведь ФЗО-шник должен был после обучения отработать четыре года по распределению. Впрочем, на деле мало кого отпускали по истечению положенного срока.
              В общем, отправился тогда Борис в свой первый сплав по Каме. Несколько дней они шли на барже до Вишеры, а войдя в нее, поднялись до Красновишерска. Там находилась запань – точка сбора сплавного леса. Шестаков тогда узнал, что выше по течению река уже слишком извилистая, узкая и имеет скалистые берега. Там лес валят заключенные, а обработанные и клеймёные стволы деревьев просто кидают в воду. Брёвна молевым потоком, то есть россыпью, самотеком оттуда плывут вниз. Бывает, правда, что в узких местах сбиваются в заторы, которые потом приходится растаскивать баграми. Смертельное занятие! Под напором воды стволы могут начать хаотичное движение в разные стороны и смять под собою всех вокруг.
Возле Красновишерска плывущие брёвна перехватывали специальными заграждениями – запанями. Сортировали и формировали в кошели – огромные плавучие «мешки» из бревен, обнесенные оплотником. Этим в составе своей бригады как раз и занимался Борис Шестаков.
              Конечно, никакого механизированного труда тогда не было. Всё делали вручную. Боря старался как мог, чтобы не отстать, не дать слабину, сдюжить. Тяжеленные брёвна сталкивали по лагам в воду, в кучу к тем, которые уже самостоятельно заплыли в кошель. Затем оплотник, внешние его края, сделанные из наиболее толстых, огромных стволов, сцепленных цепями, стягивали буксирами и лебедками в кольцо и смыкали стальными чалками – тросами. Рабочие ходили по этим бонам, а иногда и по собранной внутри них куче брёвен. Если кто проваливался между ними – за того оставалось лишь молиться о спасении отделённой от тела души. Впрочем, молиться в те годы было не принято.
              Когда кошель был готов, в дело вступал Лев Парфёныч. Он не выполнял тяжелый физический труд в холодной весенней воде, а оценивал кошель по усадке. По известной лишь ему формуле он высчитывал примерный объем древесины, вошедший в этот «мешок». Затем он заполнял документацию – «паспорт кошеля», где указывал и количество, и качество, и какого лагпункта клеймы стоят на брёвнах. Бумагу эту передавал капитану буксира. Кроме того, он занимался учётом инвентаря. В конце рабочей смены Парфёныч всегда пересчитывал дефицитные стальные тросы, багры, такелаж.
              Затем стальным тросом длиной не менее 50 метров кошель цепляли к колесному буксиру проекта 732. Борис не верил своим глазам, но тот сдвигал тысячатонный груз с мели. Гребные колеса по бокам обеспечивали огромную силу тяги на малом ходу и имели минимальную осадку. Даже если такой пароход садился на мель, он мог буквально «сняться» с нее, выкапывая себя из песка. Винтовые суда в этих условиях просто ломали лопасти.
              Позади кошель цепляли к менее мощному, но более ловкому «Костромичу» Т-63. Он имел прочный стальной корпус, небольшую осадку и выполнял роль «рабочей лошадки»: подтаскивал бревна, формировал «мешки», доставлял сплавщиков. А главное – подруливал кошелем сзади, чтобы его не утащило на отмель в извилистых поворотах реки.
              Через два дня такой работы Борис уже еле стоял на ногах. Распорядок был таков, что отдых начинался только когда темнело. Ночевали на берегу в балаганах – сборных щитовых коробках, привезенных с собой. Грелись у костров. Ели баланду, но нередко и рыбу, которую ловили тут же. Такого изыска в спецпоселении Боря не видывал! А еще на реке парень, наконец, смог нормально отмыться, и его больше не беспокоили барачные вши и блохи. Оказалось, что вечно чумазый и пыльный юноша имеет не только крепкий характер, но и шикарные густые кудри.
              Бывало, что вечером Лев Парфёныч рассказывал Шестакову что-то интересное. Так он узнал легенду о Вишере – девушке, что обратилась в реку, не выдержав горя гибели двух своих друзей-богатырей, бившихся за неё до тех пор, пока оба не превратились в камень. Учитель тогда показал Борису две высокие скалы, видневшиеся вдали. Молчаливые Полюд и Ветлан стояли на разных берегах Вишеры, которая так и не смогла выбрать между ними, чем и погубила обоих.
              А еще однажды парень нашел на берегу медный гребешок. Чтобы не отвлекаться от работы он сунул его за пазуху, рассчитывая рассмотреть позже. Когда же вечером, сидя у костра, Борис достал и показал находку Парфёнычу, то был грубо отчитан наставником. Велено было немедленно бросить эту расчёску в реку.
              Юноше объяснили, что гребешок этот не девичий, вернее не совсем. Якобы в этих водах обитает немало шутовок – камских русалок. Ими становились утопленницы либо просватанные невесты, не дожившие до свадьбы. Только не рыбьи хвосты у них, а обычные ноги. А на теле бледная, почти прозрачная кожа. Шутовки обнаженные или в одной лишь ночной рубашке в полночь выходят из Камы, садятся на камнях у воды и расчесывают гребешками свои длинные и всегда мокрые зеленые волосы.
              Гребешки эти могут быть золотыми, медными или костяными. Подбирать такое нельзя – русалка ночью придёт за своим добром в тот дом, куда его унесли, и будет требовать обратно. Она принесет с собой беды и несчастья. Да и вообще характер у них скверный – они не поют прекрасные песни, а хлопают в ладоши или ухают. Шутовки сбивают людей с пути, заманивают купающихся в омут. Любят путать рыбацкие сети, утаскивать на дно брёвна и даже иногда переворачивать лодки и целые плоты.
              Лев Парфёныч рассказал всё это Боре вполголоса, чтобы никто не услышал их и не разгневался на парнишку за необдуманный поступок. По указанию учителя Шестаков максимально незаметно выбросил гребень в воду и вернулся к костру продолжать беседу. Впечатлённый рассказом юноша даже вдруг вспомнил, что сегодня будто видел на другом берегу женскую фигуру да решил, что показалось. «Так вот что за юная особа там была!» – подумал он.
              Но не всегда удавалось вот так свободно побеседовать. Между балаганами и у костров часто проходил патруль. Тогда все замолкали. По периметру тоже стояли вооруженные люди: никто из заключенных или ссыльных не должен был сбежать. Охране было не только позволено, но от них этого безоговорочно требовали – стрелять на поражение при малейшей попытке бегства. От этого зависела, в том числе и жизнь самих надсмотрщиков. Ведь если подорвать дисциплину, если дремать в карауле, если преступники не будут верить в решимость охраны применить оружие, то однажды ночью её всю перебьют.
              Сколько дней прошло у Красновишерска Борис не знал, но однажды Лев Парфёныч подозвал его и велел идти за кулём с вещами. Когда очередной кошель стащили в воду парень со своим куратором уже сидел в головном буксире.
              Буксировка груженого кошеля – процесс медленный и деликатный. По сути, буксир лишь направлял его и сдерживал, а «мешок» шел вниз по реке с попутным течением. Средняя скорость такой проводки составляла пять-семь километровв час. Иногда тащили два кошеля, связанных вместе «паровозиком». Такое было еще сложнее.
              Поначалу Борис с интересом наблюдал за тем, как искусно капитан подруливает в извилистом русле плывущий по течению многотонный мешок брёвен. Однако нечеловеческая усталость взяла своё и парень в какой-то момент просто отключился. Разбудил его Лев Парфёныч лишь тогда, когда уже близко было устье. Проводка от Красноовишерска до Камы весной занимала целый день, который благополучно проспал Шестаков.
              Вот здесь-то и прозвучал из уст бывшего пермского учителя тот пересказ древнего коми-пермяцкого мифа о рождении реки Камы. Боря приподнялся и взирал слияние двух великих рек. Притом, понять, кто из них полноводнее и шире было невозможно. Казалось даже, что Вишера мощнее.
              Когда они вошли в Каму, началась швартовка к правому её берегу, где располагалась огромная лесоперевалочная база. Необходимо было не допустить, чтобы стотонный кошель течением утащило ниже, но при этом не просто грохнуть его о нужный берег, а максимально аккуратно «припарковать» там так, чтобы не разломать махиной прибрежную инфраструктуру, и не быть раздавленным самому буксиру. Благо течение здесь было уже более спокойным – равнинным. Но и мастерство капитана буксира было на высоте.
              Борис тогда осознал масштабы происходящего. Их кошель был лишь одним из многих и многих таких же. На широкой и длинной полосе берега лес перерабатывали, сортировали, а затемлибо собирали в огромные плоты для дальнейшего спуска по Каме, либо тут же грузили в железнодорожные вагоны и отправляли в разные стороны необъятной Родины, либо оставляли для местного деревообрабатывающего завода.
              Буксир Шестакова завел их кошель в специальную акваторию рейда – сортировочно-сплоточный майдан. Оплотник «мешка» разомкнули и бревна оказались зажаты в границах деревянных бонов.
              Сплавщики, среди которых был и Борис, стоя на ограждениях, с помощью длинных багров вручную сортировали бревна по длине, толщине и породе дерева: сосна, ель, береза. Бревна направляли по узким водным коридорам – «дворикам» – к конкретным сплоточным станкам.
              Сплоточные станки представляли собой плавучие деревянные рамы с цепными люльками, в которые накатывали брёвна, укладывали там плотно в ряды, а затем стягивали стальными цепями – швартами. Получались «пакеты» древесины примерно по 15 кубометров. Назывались они «пучками».
              Вместе с другими мужиками – фронтовиками, бандитами-рецидивистами, репатриированными, «политическими» или юными ФЗО-шниками – Борис сталкивал эти пучки со станка в воду, где их выстраивали в ряды и связывали будто мозаику или кубики в гигантский плот. Длинна его достигала нескольких сотен метров, а ширина – сотни. Затем Шестаков перебрался на эту махину и помогал прокладывать поверху тяжелые продольные бревна – прогоны – и натягивать толстые стальные тросы, связывая всю конструкцию. В нижней части Кама весьма широка – там возможны волны и даже шторма, потому плот должен быть достаточно прочным. В противном случае разбросанную по акватории древесину будет уже не собрать.
              Далее начинался монтаж временных деревянных домиков – балаганов – для плотовой команды. Стены и потолок из досок утепляли толем, пол устилали опилками. Внутри устанавливали нары для сна, буржуйку. Под печкой, которая не только грела жилище, но и служила местом приготовления нехитрой еды, брёвна дополнительно промазывали глиной и делали земляную насыпь, чтобы избежать пожара.
              Таких балаганов оборудовали несколько. Один – для склада с инвентарём: канаты, тросы, багры, такелаж. Запас продуктов тоже размещался там. Второй балаган служил жилищем для вооруженной охраны. В третьем размещались осужденные. А в четвертом – трудовая гвардия и спецпоселенцы.
              Кроме того, было построены две наблюдательные вышки. Одна – впереди плота, где дозорный должен был непрерывно следить за берегами и скалами, а в случае чего – немедленно сообщить капитану буксира о риске столкновения. От него зависела не только сохранность груза, но и жизнь каждого, кто находился на плоту.
Вторая вышка находилась в задней части плота. В ней поочередно дежурили охранники. Риск побега на сплаве был велик – особенно в тумане или ночью. Заключенный мог прыгнуть в воду в отчаянной попытке вырвать себе свободу. Потому в середине плота натянутой веревкой был обозначен периметр, внутри которого протекала жизнь лесосплавщиков. Полагалось стрелять в любого, кто вышел за обозначенные границы. Впрочем, все понимали, что выжить в водах весенней полноводной Камы было мало кому под силу.
              А еще на плоту строили потесь – гигантское рулевое весло, сделанное из цельного ствола ели. Его крепили на носу и корме плота. Когда все было готово и влекомая буксиром махина начала сползать в глубину эти рулевые весла держали строго над водой. Первый удар потесью по воде должен был сделать самый молодой – «на удачу». Таковым оказался Шестаков. Борис неловко опустил гигантское весло в воду и с трудом надавил в указанную сторону – тысячи тонн послушно повернулись по воле человеке. Юноша был впечатлен!
              Рулевыми назначались самые могучие и опытные мужики на плоту. Кроме недюжей силы, требовалось и умение. На поворотах, при боковом ветре или течении многотысячный плот сильно заносило. Помимо потесей тут же имелись лоты – тяжелые грузы (часто старый чугунный подпятник или огромный камень), привязанные к стальному тросу на корме плота. Лот сбрасывали в воду, чтобы притормозить плот на сильном течении или удержать от навала на скалу. Процесс назывался «идти на лотах».
              Сплав до Перми занимал несколько недель. На плоту была строжайшая дисциплина – от действий каждого зависел успех всего мероприятия. Вахты круглосуточные. Ночные – самые опасные: в темноте нужно вовремя заметить мель или встречное судно и подать сигнал буксиру фонарем. Если плот садился на мель или рвался, бревна превращались в смертоносные орудия, способные раздавить человека за секунду.
              Ночные вахты были тяжелы и для охраны. Впрочем, и днем психологическое давление на них было велико – они панически боялась не только побегов, но и бунта, ведь на плоту у заключенных имелось подавляющее численное превосходство. Даже отдыхая в своем балагане, охранники спали с оружием в руках. Они хорошо понимали, что среди «политических» и «царских» достаточно людей умеющих воевать. Чтобы всех держать в страхе, надсмотрщики проявляли предельную жесткость при малейшем неповиновении. Даже по отношению в ФЗО-шникам.
              Но Борису не пришлось испытать это на себе – он делал всё, что ему говорили максимально быстро и на совесть, старался как мог. Не только потому, что не хотел погибнуть в речной катастрофе, но и потому, что не хотел подвести Льва Парфёныча, который взял его с собой на лесосплав. Наставник его был неким «десятником» на плоту, руководил сплавщиками.
              Шестаков многому тогда у него научился. Кроме организационной и технической специфики этого тяжелого труда, Борис узнал и некоторые культурные особенности. Например, на плоту запрещено было свистеть. Якобы свист «вызывает бурю» и встречный ветер, который разорвет такелаж или посадит плот на мель. За свист на плоту могли жестко наказать товарищи. Так же запрещено было плевать в воду – в знак уважения к этой могучей стихии, считавшейся «живой».
              А однажды произошло непонятное для Бориса. Накануне того дня он получил «наряд на рыбалку». Потому уже на рассвете сидел с удочкой на краю плота – ловил рыбу к обеду. С ним было несколько товарищей. Через пару часов остальные сплавщики стали просыпаться и выходить из балаганов. И вот тут неожиданно товарищи-рыбаки стали переглядываться и сматывать удочки. Притом без единого слова. Борис хотел было спросить, что случилось, но рот ему заткнули практически силой. Он окинул взглядом вышки и всех на плоту – все стояли неподвижно, молчали и смотрели в одну сторону.
              Всего в нескольких метрах от Борив воде плыл некий предмет. Шестаков вгляделся и понял, что это огромное бревно. Вот только оно плыло не горизонтально, а вертикально, как буй. Над водой торчал лишь метр его длинны. Учитывая это, парень прикинул, что при таком положении под водой должно быть не менее семи метров. Плот двигался по течению, однако «буй» будто отказывался ему подчиняться и упрямо стоял на месте. Вся плотовая команда молча провожала его мрачным взглядом, пока он не остался вдалеке.
              Лишь тогда Борису объяснили, что это «топляк» или иначе – «утопленник». Именно так на жаргоне лесосплавщиков называется плывущее вертикально бревно. И встреча с ним не сулит ничего хорошего. Это дурной знак, сулящий пробоину или посадку на мель. И завидев такое никогда нельзя говорить об этом вслух, чтобы не накликать беду. Можно лишь молча указать рукой, а лучше багром.
              Через два дня вся команда вспомнит этот эпизод, когда плот подойдет к обрывистым берегам старинного села Пыскор. Русло там заметно сужается и изгибается, а течение значительно ускоряется. Самый крутой разворот реки происходит прямо напротив села, где правый берег нависает над водой с высоты около пятидесяти метров.
              Капитан буксира не раз проходил это место. Он и в этот раз закладывал привычный вираж, протягивая плот к левому берегу. Однако произошло непредвиденное, хоть и случавшееся ранее – лопнул трос тягача. И если в любой другой ситуации это не стало бы катастрофой, то в момент совершения опасного маневра это было почти фатально! Наблюдатель на вышке кричал, что есть силы – плот несло навалом в берег, где он неминуемо разломится о стену и погубит всех! Лесосплавщики бросилась к рулевым, чтобы силами нескольких человек поворачивать тяжеленную потесь. Борис оказался среди тех, кто прибежал к носу плота. Там оказалось, что руль брошен, ведь рулевой убит тросом, который как огромная лопнувшая струна, выстрелив, разрубил его пополам. Борис вместе с другими навалился на потесь. Лев Парфёныч руководил – куда и как давить.
              Всех спас капитан второго катера, шедшего позади. Сообразив, что происходит, он на полном ходу, прижимаясь к левому берегу пошёл на обгон плота. Когда трос натянулся, произошел резкий разворот, который за счет вращения позволил «откатиться» от правого берега и вернуться на курс. Глазами Бориса это выглядело так: быстро приближающаяся к нему отвесная стена вдруг резко «уехала» куда-то влево. Шестаков не сразу понял, что нос теперь стал кормой.
              К ним подъехал передовой буксир и кинул запасной трос. Когда его прицепили, плот развернули еще раз. Затем произвели перекличку. Выяснилось, что погиб не только носовой рулевой. За секунду до, казалось бы, неминуемого столкновения с кормовой вышки выпрыгнул охранник, который видимо предпочел оказаться в воде, откуда хоть имелся шанс выбраться на берег, нежели быть смятым в многотонных бревенчатых жерновах. Однако как раз в момент прыжка плот резко развернуло, и несчастный ударился не о воду, а о потесь, после чего сгинул в пучине.
              Следующие три дня прошли без происшествий. Люди были мрачны и неразговорчивы. Наконец вдали показалась Гайва, а слева в Каму врывалась ледяная Чусовая. Борис в этот момент вспомнил как однажды, когда он вылез из кислотной бочки и лежал обессиленный на земле, Лев Парфёныч рассказывал ему про другие бочки – бочки с вином, подаренные казакам Ермака. Про самого атамана, про Чусовую. Про бочку с золотом, якобы утопленную Ермаком в реке. Или не с вином были те бочки, а с порохом? Шестаков тогда был в полубессознательном состоянии и легко мог всё перепутать. А старый учитель не просто развлекал мальчишку – он спасал его. Повидал он уже юных ФЗО-шников, которые просто сходили с ума от нечеловеческих нагрузок, а в особенности от работы в бочках. Ночами их преследовали панические атаки, им мерещились замкнутые пространства-ловушки, удушливые кислоты. Бывали у них и галлюцинации. Потому Парфёныч всячески отвлекал сознание Бори от безнадеги и тьмы. Развлекал легендами, сказками и преданиями. Да и сам хотел верить, что всё светлое и добре еще впереди.
              Шестаков стоял на плоту и вглядывался в левый приток Камы. Чусовая манила его. Ему хотелось каким-то неведомым усилием развернуть туда плот, заставить его нарушить законы природы и идти вверх по течению, в ту сторону, куда ушел Ермак почти триста лет назад – в горы. И не возвращаться никогда в удушливый барак.
              Но Борису предстояло еще не раз вновь увидеть Гайву. Той весной, а затем и летом, он будет участвовать во множестве таких лесосплавов. Всю зиму будет выживать разнорабочим. А весной сорок девятого начнет всё по новой. За вторым так пройдет и третий, и четвертый годы обязательной отработки после окончания ФЗО. Вот только не отпустят его, несмотря на то, что он честно выполнит обязательство. В пятьдесят втором году будет самый разгар строительства Камской ГЭС, а значит, крепких рук будет не хватать. Тогда Борис, протестуя, откажется работать, за что будет осуждён на четыре месяца и посажен в ближайшую колонию. Когда его выпустят, ему придется работать вновь. Без сроков окончания, опираясь лишь на обещание скорого завершения строительства плотины.
              Но однажды произойдет событие, которое всколыхнёт все побережье Камы от Ижевска до Чердыни. Да и не только Камы, да и не только побережье. Всю страну.
              Известие о смерти Сталина в спецпоселениях и колониях было принято с восторгом и надеждой. Особенно ликовал воровской мир. Однако Борис был счастлив не в полной мере. Ведь когда вышло постановление об амнистии выяснилось, что он-то получит вольную, но вот такие как Лев Парфёныч – политические – нет. Это при том, что уголовники-рецидивисты выдут-таки из лагерей.
              В тот день, когда это стало ясно, правда уже не днём, а вечером, на окраине поселка Гайва стояли двое: двадцатиоднолетний Борис и почти семидесятилетний Лев Парфёныч. Шестаков пытался высказать учителю своё возмущение и несогласие с решением партии, однако монолог его был остановлен старым дворянином.
Они какое-то время просто молча стояли и смотрели на то, как закат окрашивает слияние Чусовой и Камы. Затем, вздохнув, начал говорить Лев Парфёныч:
              – Боря, я ни о чем не жалею. Я всегда поступал по совести. И знаешь что? Получил я за это по заслугам. Родина наша мудра и священна, и вместе с тем юна и ветрена. России всего немногим больше тысячи лет – по меркам планеты она ребёнок. Кама-богатырь значительно старше неё, как и девица Вишера или её поклонник Ветлан. А знаешь, что свойственно юным особам? Переменчивость! Нам, мужчинам, надо учитывать это. Помимо перепадов настроения, а иногда и откровенных капризов, девушка может утроить и скандал. И даже сменить имя! Знал я барышню, что были Марией, а потом вдруг стала Софьей. А другая сменила имя дважды! Притом вернулась к исходному! Так почему бы нашей любимой и молодой Родине не покапризничать, почему же ей нельзя утроить скандал и не сменить имя? И кто сказал, что, наигравшись в эту игру, она не решит вдруг вновь назваться Русью, Россией?
              – Ты понимаешь к чему я веду? Никогда ты не будешь прав в споре с женщиной! Будь гибким, будь мудрым. Береги себя и близких. Трудись и отдавай себя на благо стране, поднимай её и дальше. Вернись в Башкирию, женись и расти детей. И ни во что не лезь! Делай что должно, и будь что будет.
              – Посмотри направо, туда, ниже по течению. За изгибом берегов, отсюда почти не видно. На той стороне в лесочке в восемнадцатом году был убит Великий князь Михаил Александрович. Я в этот момент был тут же, в Перми. Вам в семилетке об этом не рассказывали.
              Дело в том, что именно в пользу этого Михаила, своего брата, и отрёкся император Николай. Да – никто не успел ему присягнуть. Да – он и сам отказался принимать власть. Но, по сути, в каком-то смысле, его можно считать последним императором. Вопрос спорный! Да и убили Михаила тут на месяц раньше убийства самого Николая в Екатеринбурге. Но, что та, что эта расправа означали конец эпохи. Будто здесь кончилась Россия. Старая Россия. Но такое тоже уже было! Когда-то пресеклись и Рюриковичи. А до них может тоже кто-то пресёкся – да были они преданы забвению. И каждый раз после обрыва начинался новый виток истории.
              – Вот и теперь. Ушел Сталин. Что дальше? Никто не знает. Ждём новых капризов? Или будет скандал?
              – Взгляни на Чусовую. И вот о чем я действительно жалею: что я умру в бараке, а не в бою за Родину! Я бы хотел стать моложе лет на сорок и оказаться в тех стругах, что караваном шли вверх по горной реке двести пятьдесят лет назад. Я бы хотел работать на вёслах, блистать в бою, а однажды погибнуть от кучумской стрелы рядом с Ермаком. Мне не нужна свобода, Боря. Зачем она мне? Всех моих близких убили в годы гражданской. Мне нужна смерть! Но не такая, не в бараке… Я бы с восторгом погиб и за Союз – раз так теперь зовут мою капризную даму – вот только не позволит она мне.
              Борис стоял пораженный такой неожиданной оценкой всего происходящего. Кончено, неожиданной для молодого человека, но вполне нормальной для любого видавшего виды, для любого «пожившего». Боря-то мечтал о будущей жизни, о том, как всё наладится, но почему-то он и подумать не мог, что кто-то может уже ни о чем не мечтать, что чья-то жизнь уже давно закончилась или вовсе ему не нужна.
              Прошло уже пять лет со дня их знакомства, но старик вновь и вновь умудрялся удивлять юношу. Шестаков хотел было что-то ответить, хоть и не знал точно – что. Он был вроде и согласен, но не в полной мере, или даже скорее не согласен. Ничего сказать он не успел – к ним подошел патруль и потребовал вернуться в поселение. Комендантский час.
              Товарищи повиновались и направились в свой барак. Борис – чтобы провести в нём несколько последних ночей, Лев Парфёныч – чтобы остаться там навсегда.