Последняя ведьма. Глава 11

ПОСЛЕДНЯЯ ВЕДЬМА
Глава 11. ПРИЗРАК СКЕПТИЦИЗМА
Часть 1. ПАДЕНИЕ.
 Свет.
Не тот, что бьёт в глаза, а другой: тёплый и живой, как чай с мёдом в промозглый вечер, или руки мамы, в тепло которых так хочется вернуться. Он шёл ото всюду: от стен, от камней, от травы, от нас. Я стояла в центре этого света, и все вокруг смотрели на меня.
Ася держала меня за руку. Марк стоял рядом, а компас в его ладони наконец-то крутился ровно и уверенно. Жаба сидела у него на плече и тоже смотрела на меня. Тихий глупо улыбался,  Велеслава прижимала к груди Чернильницу, будто та могла выскользнуть, а отец и Ярослав стояли по обе стороны от меня.
Мы сделали это. Мы остановили Ставроса. Мы вернули свет.
Я уже хотела выдохнуть, улыбнуться и сказать что-то глупое и лёгкое, как умел только Марк. Но я не успела.
Что-то, вдруг, изменилось... Это было, как сквозняк в закрытой комнате. Я почувствовала  кожей что то холодное и липкое. Оно медленно выползало из трещины в амулете, как туман с болота.
И тут я услышала голос.
— Магия? — сказал он голосом, от которого стыла кровь. — Ты думаешь, это магия? Ты думаешь, это реально? Ты просто девочка, которая спит и видит глупый сон о магии, о друзьях и чудесах. Проснись, Мирослава. Проснись!
Я обернулась и увидела густой серый туман, а в нём — зеркала. В каждом окне, в каждой луже, в каждой капле стояли отражения.
Первое зеркало. Марк один в мастерской. Вокруг только сломанные вещи, разбитые чашки и порванные книги. Он брал их в руки, шептал заклинания  и они рассыпались, прямо у него на глазах. Он смотрел на свои руки и в его глазах была пустота.
— Я думал, что могу, — сказал он. — Я думал, что я артефактор. Но это же смешно. Я просто парень с компасом, который ничего не умеет и ничего не стоит. Который всю жизнь прятался за шутками, потому что боялся, что кто-то заметит, что я — никто.
Второе зеркало. Ася на берегу реки с Костей.  Он долго смотрел на неё, не мигая, а  потом сказал:
— Ты меня не спасла. И не спасёшь. Потому что ты — та, что не удержала и отпустила. Ты, та что виновата! И наклейка на твоей руке не память, а приговор. И ты никогда не сможешь его снять.
Третье зеркало. Тихон на берегу реки. Вода поднималась, а он не мог двинуться, не мог закричать. А в воде мелькали лица: мама, папа, сестра. Они смотрели на него и не осуждали, но и не спасали. Просто смотрели, как он тонет.
Четвёртое зеркало. Велеслава. Перед деревянной дверью с кованой ручкой. Дверь открывалась и  тьма медленно выходила, а она не могла её удержать и в её глазах была вина.
— Я не удержала, — сказала она. — Я  позволила, потому что боялась и надеялась что обойдётся, что кто-то другой справится. Но никто не справился и теперь тьма везде.
Пятое зеркало. Отец в темноте с  багровым камнем на шее. Перед ним — дети. Я и Ярослав. Мы смотрели на него и не узнавали.
— Кто вы? — спросили мы. — Мы вас не знаем.
И он заплакал, как человек, который потерял всё.
Шестое зеркало. Ярослав в темноте один.  И темнота смыкалась вокруг него, а он не мог её остановить. И в его глазах был страх.
— Я один, — сказал он. — Всегда был и буду один. И никто не придёт, потому что я — тьма, а тьма ничего не заслуживает.
Седьмое зеркало. Я маленькая в парке с мамой. Мы кормили уток и смеялись, а потом мама встала и ушла не оборачиваясь. И я осталась одна, с хлебом в руках и  вопросом, который так и не задала.
— Почему ты ушла? — спросила я — Почему ты меня оставила?
Но мама не ответила, потому что её не было.
Я упала на колени и заплакала. Не от страха, а от пустоты. Потому что голос был прав: я никто.  Я просто девочка с камнем на шее, трещиной в амулете и со страхом в глазах.
— Встань, — сказала Ася. Её олос был резким, как удар. — Ты не одна. Встань.
Я услышала ее, но не встала. Не потому что не хотела, а потому что не знала, хочу ли. Мысль была двойной. Одна половина твердила: «Встань. Она права. Ты не одна». Другая: «Зачем? Кому ты нужна? Закрой глаза. Пусть всё закончится». И я не могла выбрать. Мне казалось, что  они обе были правы, потому что обе были мной.
Я смотрела на свои руки. Они лежали на чёрной траве и дрожали  а мне хотелось, чтобы они перестали дрожать .
И я ненавидела их за то, что они живые, что они держатся и не хотят отпускать. Даже сейчас, когда всё уже кончено.
— Ты Соколова, — услышала я свой внутренний голос, как из-под земли. — Ты ключ. Ты не одна.
— Замолчи, — крикнула я. — Я — та, что не удержала и отпустила. Та, что поверила и ошиблась. Я  не ключ. Я  замок, который сломался.
Голос не замолчал. Он стал тише, но не ушёл, будто  знал, что я всё равно сдамся. И это бесило больше всего: не Призрак из зеркала,  а это...  знание: « ты всё равно придёшь». Я ненавидела это, потому  знала, что приду, рано или поздно.
И тут появился род. Они стояли вокруг, улыбались и говорили без слов: «Мы всегда с тобой. Мы поможем».
Я не поверила. Потому что думала: «Это, просто, Призраки... это ложь. Это то, что я хочу сейчас видеть, а не то, что есть. А, даже если это правда, — что с того? Что, если они действительно здесь и, действительно ждут? Что это меняет? Я, ведь, всё равно не могу встать и я всё это не заслуживаю. Я всё равно — никто."
И тогда я почувствовала что-то новое. Не злость, не страх, не пустоту, а что-то хуже, низменнее... Это было то, что  пряталось под шутками, под «я справлюсь», под «я  же Соколова».
Это был стыд.
Я стыдилась того, что упала, что плачу, что поверила Призраку и оттолкнула Род. Мне стало стыдно, что я не могу встать, что хочу, чтобы кто-то поднял меня, что я сдалась. Но еще больше я стыдилась того, что знала, что сдаюсь, и ничего не делала.
Стыд был тяжёлым, как мокрый песок, как правда, которую не хочешь знать. И я лежала в нём добровольно, потому что заслужила, потому что так было честнее, потому что быть никем  легче, чем быть тем, кто упал.
А потом стыд стал чем-то другим.  Он перестал давить и начал убаюкивать. «Ты права, — сказал он. — Ты никто. И это — не приговор. Это — свобода. Не надо больше стараться. Не надо быть. Не надо нести. Просто ляг. Просто закрой глаза. Просто позволь себе не быть. Это не стыд. Это покой. Настоящий. Первый за долгое время». И я поверила... потому что устала не верить, потому что спорить  тяжело, а бороться больно, потому что сдаться было легко: никто не осудит, ведь никого нет: только я и пустота.
— Ты не заслужила, — сказал Призрак. — Ты никогда не заслуживала ни их, ни света, ни памяти. Ты — просто девочка, которая спит и  видит сон.
И я согласилась. Не потому что верила ему, а потому что устала не верить.
Я закрыла глаза и позволила себе упасть. Не на колени — внутрь, туда, где нет слов, нет памяти, нет боли...где только я.  Наконец-то.
А потом появилось что-то другое: не голос,  не туман, а что-то меньше и глупее, как заноза или камень в ботинке.  Это что-то, что не было правильным и не было героическим. Оно, просто, было и не уходило, даже когда я сдалась и позволила себе упасть.
И это, тоже, бесило.
Это было как упрямство, которое не давало мне тупо умереть, как сердце, которое бьётся, когда не должно, как дыхание, которое продолжается, когда не хочешь,  как  жизнь, которая не спрашивает, а, просто не даёт сдаться.
И тогда я поняла, что это не заноза и не упрямство, а память.
Я увидела бабушку. Она стояла где-то глубоко внутри и  держала меня за руку. Её руки были тёплые, сухие, в муке. Она учила меня лепить хлеб, а у меня не получалось и она говорила: «Мирослава, ты — Соколова. А Соколовы не сдаются, даже когда всё против них. Особенно тогда! ». И ещё: «Хлеб — это память. Ты его руками трогаешь — и помнишь, кто ты и откуда». Я вспомнила её руки в трещинах.  Я вспомнила, как она клала мне ладонь на голову и всё становилось проще. Не потому что она решала за меня, а потому что она была рядом.
Я увидела Агату с растрёпанными косичками  которая тянула ко мне руки и говорила: «Мирослава, не уходи. Пожалуйста. Ты мне нужна».
Я увидела Симона. Он крепко держал меня за плечо и говорил: «Ты справишься. Я знаю. Ты всегда справляешься. Даже когда сама не веришь». Он верил в то, что я сильнее, чем думаю и я становилась сильнее, потому что не могла его подвести, потому что он смотрел на меня так,  будто я  уже справилась.
Я увидела Милу, Игната,Зою  Егора.  Они все  были внутри, в моей памяти, в крови, в костях.
И я поняла: род — не снаружи. Род — внутри. Они не приходят спасать. Они уже здесь в каждом вздохе, в каждом шаге в  каждой капле памяти, которую я даже не помнила,  но которая была, как хлеб, как руки бабушки, как голос Агаты и рука Симона.
И это было сильнее Призрака, потому что Призрак показывал страхи, а Род — правду... он говорил «ты — одна из нас и мы тебя не отпустим».
Я посмотрела на всех их и поняла, что должна встать.
— Простите, — сказала я тихо. —  Я не должна была отталкивать, я не должна была верить, я не должна была сдаваться. Но я сдалась...и теперь я встаю. И не потому что я сильная, а потому что злая на себя и потому что все вы  внутри.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)))


ПОСЛЕДНЯЯ ВЕДЬМА
Глава 10. ПРИЗРАК СКЕПТИЦИЗМА
Часть вторая. ПРОТИВОСТОЯНИЕ
Я встала и стала частью чего-то большого и очень сильного.
Лучи яркого света шли из меня, из Аси, из Марка из Тихого, из Велеславы, из отца и Ярослава и обьединялись в один пульсирующий поток. Он ударил в туман и туман завыл голосом огромного дикого зверя.
Но Призрак в зеркале не рассыпался. Он сжался в тугой комок, задрожал, как студень, и рванулся ко мне. Я почувствовала, как он вцепился в амулет своими холодными щупальцами . Он тянул меня в зеркало, так сильно, что я не могла стоять.
— Ты думаешь, ты сильнее? — прошипел он. — Ты думаешь, ты что-то значишь? Я — Забвение. Я было до тебя и буду после. Я — то, что остаётся, когда всё сгорает. И ты не выстоишь. Никто не выстоит.
Зеркала придвинулись вплотную. Моё отражение в них улыбалось — и это была не я. Это было оно. Оно уже знало, что победит.
И тогда я поняла не умом, а кожей, телом... памятью, что держусь за амулет, потому что  уверена, что если отпущу — потеряю его и потеряю себя. А на самом деле, я потеряю всё, если буду держать, потому что страх нельзя оставлять в себе. Страх нужно выгнать... или уничтожить.
И я разжала пальцы и отпустила амулет.
— Ну так возьми, — сказала я. — Возьми, если сможешь.
И тут трещина в амулете вспыхнула синим светом, раскрылась, как пасть, и стала втягивать в себя туман. Забвение закричало, завыло, заулюлюкало всеми голосами. Зеркала  вокруг лопались одно за другим. Осколки летели во все стороны, но не ранили — таяли, не долетая до цели.
Я почувствовала, как чья-то раскаленная рука  внутри амулета разжалась, что-то  древнее с силой ухнуло вниз, в самую глубину трещины, и замолчало. Трещина  медленно закрылась, как рана на коже. Остался только тонкий шрам — светлая линия на тёмном камне, как след от пореза.
И тогда наступила глухая тишина, будто весь мир выдохнул. И я прошептала:
— Мы сделали это.
И услышала эхо.
"Мы сделали это... Мы сделали это...Мы сделали это..."
Я открыла глаза и увидела, что стою в центре двора. Амулет на шее. Шрам на камне светится изнутри, едва заметно, как угли под пеплом.
Все смотрели на меня и улыбались. И я улыбнулась в ответ.
— Мы сделали это, — сказала я. — Мы остановили его...Мы спасли всех.
Отец шагнул ко мне и крепко обнял.
— Дочка, ты вернулась и вернула свет. Я горжусь тобой.
С другой стороны подошел
Ярослав.
— Сестра. Ты сделала это. Ты снова победила. Я горжусь тобой.
Ася молча подошла и взяла меня за руку.
Марк  улыбнулся, грызя спичку.
— Ну что, — сказал он. — Теперь у нас свое Забвение в камне. Круто.
— Не в камне, — сказал отец, глядя на амулет. — Амулет — не тюрьма. Он — дверь. Ты закрыла её изнутри своей памятью, своим родом, своей правдой, собой.
Я посмотрела на амулет, на  линию, что была дверью.
— Значит, оно внутри, — спросила я. — Навсегда?
— Навсегда, — сказал отец. —  И пока ты помнишь, оно не выйдет.
Я кивнула, посмотрела на  всех и поняла, что я изменилась. Я больше не была той неуверенной девочкой, Я была другой.
— Спасибо, — сказала я. — Спасибо всем, за то, что были рядом и внутри. Я не подведу вас... Никогда.
Я сняла амулет с шеи. Цепочка была холодная, а камень всё ещё тёплый. Шрам на нём светился ровно, спокойно, как что-то, что живёт, но не рвётся наружу.
Я подошла к Велеславе. Она стояла у колонны, прижимая к груди Чернильницу.  Велеслава посмотрела на меня. В её глазах был вопрос и...ожидание.
— Это тебе, — сказала я и протянула амулет на раскрытой ладони.
Велеслава стояла, прислонившись к стене. Сова на её плече ухнула.
— Мирослава, — сказала она. — Ты понимаешь, что ты мне отдаёшь?
— Понимаю, — сказала я. — Забвение. Оно внутри и оно ждёт. И я не знаю, что с ним делать. Но ты же Хранительница. Знасит, ты знаешь.
Велеслава посмотрела на амулет. Потом медленно протянула руку. Пальцы дрожали, едва заметно, но она взяла амулет.
И амулет сразу изменился.
Сначала я подумала, что мне показалось, но камень потемнел: из тёмно-синего он стал почти чёрным, как обсидиан. Шрам на нём вспыхнул, ярче, чем раньше. Из белого он стал серебряным, как лунный свет на воде. По краям камня проступили тонкие линии, словно трещины на льду, только ровные, правильные, как руны. Они двигались, медленно, как змеи, и застывали, образуя узор, а внутри круга — спираль. А в центре спирали светилась точка, как зрачок.
Сова на плече Велеславы, глядя на амулет, зашипела и в её лунных глазах отразился  узор камня.
— Что это? — прошептала Ася, стоящая рядом, и её рука непроизвольно сжала мою.
Велеслава не ответила. Она смотрела на амулет, а амулет смотрел на неё. Я видела это — камень пульсировал в такт её дыханию, как сердце.
— Он признал тебя, — сказал отец. Он подошёл близко, но не коснулся амулета. —  Забвение не любит тюрьму, но оно уважает силу. Ты сильнее его, Велеслава. И оно теперь знает это.
Велеслава подняла амулет к свету. Камень вспыхнул — серебряный шрам разгорелся ярче, руны задвигались быстрее. А потом он погас. Остался только тёмный камень с тонкой серебряной линией и узорами, которые застыли на поверхности, как мороз на стекле.
— Он холодный, — сказала Велеслава тихо. — Но не мёртвый. Он спит и видит сны. — Она посмотрела на меня. — Ты знаешь, что это значит, Мирослава?
— Что? — спросила я.
— Что Забвение теперь связано с тобой, через этот камень и этот шрам. — Она коснулась пальцем серебряной линии. — Ты отдала его мне, оно помнит тебя и будет помнить всегда.
Я посмотрела на амулет, на шрам, на глаз внутри спирали.
— Пусть помнит, — сказала я. — И пусть знает, что я не боюсь!
Велеслава улыбнулась.
— Тогда я возьму его, — сказала она. — И сохраню. Потому что ты доверила мне, а я не подведу.
Велеслава надела амулет на шею.  Серебряный шрам вспыхнул в последний раз  и погас. Сова одобрительно ухнула и закрыла глаза.
Ася выдохнула. Марк тихо присвистнул. Тихий загадочно улыбнулся. Отец кивнул мне, а Ярослав посмотрел мне в глаза и в его взгляде было уважение.
— Ну что, — сказал Марк, грызя спичку. — Теперь у нас своё Забвение в кармане. Круто.
— Не в кармане, — поправила Велеслава. —А на шее. И не у нас, а у меня. — Она посмотрела на амулет. — И я обещаю: оно не выйдет.
Сова открыла глаза и ухнула так громко и торжественно, будто клятву дала.
И мы все переглянулись и засмеялись.
А где-то  в темноте, в самой глубокой комнате, где нет имён, света и ничего, кроме старых стен и старых вздохов,  сидел... не человек...не призрак и не  тень. Это было что-то, что было здесь до всех.
Он смотрел на дверь и тихо вздыхал.
У него не было лица. Только руки длинные бледные руки и кольцо на безымянном пальце  с зелёным камнем, а на камне трещина как шрам.
Он улыбнулся.
— Прости, — сказал он голосом, похожим на шёпот камня.  — Я не хотел, чтобы было так . Я хотел бессмертие. Я думал: если мы не умрём — мы не потеряем друг друга. Я не знал, что забвение — это цена, а память —  якорь. Я не знал, что, пытаясь сохранить то, что было, я потеряю всё.
Он посмотрел на  кольцо.
— Я стал бессмертным, — прошептал он. — Но забыл, зачем. Я хотел помнить — и создал забвение, хотел жизнь — и создал пустоту, хотел тебя — и потерял себя. — Он закрыл глаза. — Прости. Прости. Прости...
И он исчез. Не растворился. Не ушёл. Просто перестал быть, будто его  и не было. Осталась только тишина и кольцо с зелёным камнем на полу и именем, вырезанным внутри.
ЭПИЛОГ
Прошло три месяца.
Академия восстановилась. Стены больше не чернели. Свет в лампах горел ярко. Студенты смеялись. Преподаватели всех учили. Жизнь продолжалась.
Я стояла на балконе и смотрела на двор, на пруд, который больше не был омутом. На чистой воде плавали кувшинки, а не берегу  с книгой в руках сидел Тихий.
Ася стояла рядом. Марк сидел на подоконнике и грыз спичку. Жаба на его плече громко квакала, будто что-то вспоминала.
Велеслава стояла у окна на втором этаже, смотрела на нас и улыбалась. А на шее Велеславы висел тёмный камень с серебряным шрамом и рунами, которые двигались, когда никто не смотрел. А внутри спирали был большой открытый глаз, наблюдающий за миром вокруг.
Но Велеслава не боялась. Она всё знала и хранила тайну.
Отец сидел на скамейке и читал книгу, пёс лежал у его ног, а Ярослав стоял рядом с вороном на плече.
И я улыбнулась, видя что у всех всё хорошо.
— Знаешь, — сказала я Ярославу. — Я думала, что я одна. Что я просто девочка с камнем на шее и трещиной в амулете. Но теперь я знаю весь свой Род и знаю его силу.
Ася азяла меня за руку и крепко сжала её, глядя мне в глаза, а потом разжала руку и расмрямила мою ладонь.
Марк посмотрел на тонкий шрам и светлую линию и сказал:
— Ты так и не рассказала, откуда он.
Я посмотрела на шрам, который был памятью и улыбнулась.
— А зачем тревожить то, что должно спать? — спросила я.
Марк хмыкнул и криво улыбнулся.
— Это же Мирослава, — сказал он, поворачиваясь к Асе. — Она всегда молчит о самом важном.
Ася не улыбнулась. Она долго смотрела на шрам, а потом посмотрела на меня. И в её глазах я увидела понимание. Она знала, что это за шрам, но молчала, как и я.
И тогда я посмотрела на неё и на всех и поняла, что впереди нас ждёт всё новое: новые двери, новые тайны, новые приключения. Но я больше ничего не боюсь, потому что я не одна.
Я сжала ладонь в кулак. И вдохнула запах Академии всей грудью.
22.10.2026.
Лариса Рудковская