Из пламя и света

     Так получилось, что в нескончаемой очереди на вход в Ватиканский музей, к открытию я оказался среди первых. Я не пошел, а побежал к Сикстинской капелле.

     До того, мне попадались изображения "Giudizio universale" - "Страшного Суда" Микеланджело лишь в печатных сборниках его работ. Может быть, они меня заразили желанием увидеть оригинал.

     И вот она - огромная фреска на алтарной стене передо мной в почти пустом зале. Не знаю, как определить моё состояние. Я замер, я как бы потерял себя. Во всяком случае, я точно себя не сознавал, не чувствовал, хотя первый миг меня как-то физически ошарашил. Возможно, нечто подобное испытывает тот, кто скажет о себе "я опешил".

    Потрясение?  Да ведь сравнительно с тем, что со мной происходило – пустое слово. Остолбенел, обомлел, оцепенел, опешил – всё это не то. Это всё глаголы физического движения, перемещения чего-то куда-то. Короче, не про душу, которая вовсе не физически откликнулась 

     В себя я пришёл, когда почувствовал людей рядом: зал наполнялся.

     Подобное невыразимое в словах состояние мне довелось испытать и до похода в Сикстинскую капеллу. Я поставил пластинку незнакомого мне прежде 20-го концерта Моцарта для ф-но с оркестром. Начало его, мне кажется, для Моцарта необычно: тяжёлая, даже траурная поступь тёмных аккордов, в которую затем вливается прекрасная задумчивая мелодия. И я также обмер.

     Через годы я дал прослушать эту пластинку своей жене. Мне показалось - эффект был тот же.

     Есть такие слова – «невыразимый», «несказанный», «неописуемое» и даже «невообразимое». Они живут вовсе не потому, что точно описывают некие взрывные человеческие реакции. Тут другое: такие слова понадобились и возникли потому, что и в жизни случается невообразимое, словами никак не описуемое. 
    
     Им благодаря становится понятнее объективный факт: какой бы силой ни обладали слова и как бы ни ширились  наши словарные запасы, человеческие чувства ещё сильнее, весомее, гибче, тоньше, размашистее, многограннее.  Ф.И.Тютчев, своим афоризмом «мысль изречённая есть ложь» как раз и зафиксировал этот факт. 

     Но мне бы хотелось, чтобы те, кто прочтут эту мою заметку, не пропустили следующее ниже  стихотворение М.Ю.Лермонтова. Великая русская поэзия не обошла факт невыразимости некоторых вполне жизненных ситуаций. У великого нашего соотечественника Михаила Юрьевича Лермонтова, умевшего копать в глубину, как и Фёдор Иванович Тютчев, есть изумительное, тонкое, пронзительное стихотворение на эту тему:

     Есть речи – значенье
     Темно иль ничтожно,
     Но им без волненья
     Внимать невозможно.
     Как полны их звуки
     Безумством желанья!
     В них слезы разлуки,
     В них трепет свиданья.
     Не встретит ответа
     Средь шума мирского
     Из пламя и света
     Рожденное слово;
     Но в храме, средь боя
     И где я ни буду,
     Услышав его, я
     Узнаю повсюду.
     Не кончив молитвы,
     На звук тот отвечу,
     И брошусь из битвы
     Ему я навстречу.


     Речи, слова могут быть непонятными, их значенье «значенье темно иль ничтожно», то есть бессмысленно. Но если они рождены «из пламя и света», они могут мощнее воздействовать на человека. Так мощно, что он «не кончив молитвы» в храме ответит на «тот звук». Он навстречу ему «бросится из битвы». Оно безмерной силы, ему ничто не может противостоять.
 
     Я как раз об этом и хотел сказать своим примером зазвучавших для меня аккордов 20-го концерта Моцарта. Об этом же – воспоминанием о первом посещении Сикстинской капеллы.