Чужие истории

Елизавете Олеговне определенно нравилось то, чем она занималась вот уже несколько последних лет, точнее - четвертый год; в префектуре одного из московских округов она участвовала в работе жилищной комиссии по проектам реновации ветхого жилья, неожиданно обнаружив для себя, какие выгоды открываются перед ней, если все делать аккуратно, спокойно и осознанием того, что помогаешь людям. Елизавета Олеговна помогала людям улучшать свои жилищные условия, и там, где люди хотели, она делала это небескорыстно.
Так случилось, что ей пришлось начать с собственной семьи, еще при Лужкове, который в последний год двадцатого века запустил программу сноса пятиэтажек и, если бы не кризис 2008 года, наверное, смог бы ее реализовать в полном объеме, ежегодно снося в среднем по сто пятнадцать домов. Пришедший ему на смену мэр только продолжил начатое.
Тогда первый муж, работавший в Мосстрое и державший нос по ветру, смог уговорить Елизавету поменять с хорошими доплатами аж четыре хороших квартиры, которыми владели разновозрастные представители их семьи в столице, на жилье в угрюмых хрущевках. Многие знакомые с явным недоумением смотрели тогда на них, но перемена оказалась правильной – уже скоро стало известно, что дома пойдут под снос, регистрацию новых жильцов в них спешно закрыли, а цены неожиданно взлетели так высоко, что далеко не всякий мог позволить себе купить в них квартиру.
Правда, была и другая сторона. Все три бабушки, которых с большим трудом, криками и руганью все же удалось пойти на обмен, все равно были им недовольны – старые серые дома, в которых жил такой же серый народец, неопрятные, сырые и темные, подъезды, частая вонь, спитые мужики, уставшие от всего женщины, громкая дурная молодежь, куда все больше и больше проникал криминал с его понятиями, никак не прибавляли здоровья и благополучия старушкам. Невзгоды тихой сапой подкрались к ним, и Елизавете пришлось одну похоронить на Ваганьковском, где уже несколько лет лежал ее дед-фронтовик, а над двумя другими оформлять опеку в силу старческих расстройств и помутнений. Тут-то и открылась перед Елизаветой Олеговной скрытая сторона института опекунства со всеми его запутанными коридорами и темными комнатами – немало человекочасов и денег разного достоинства потратила она в различных московских учреждениях, получая справки, выписки, разрешения и оформляя документы, по которым теперь единственной владелицей двух квартир была одна она. Третью пришлось поделить с мужем, который, правда, через два года трагически погиб в аварии.
Их общие дочь и сын подрастали, перейдя уже в разряд подростков, и их матери не нужно было теперь беспокоиться о том, чтобы обеспечить Марину и Виктора жилплощадью. Раз в полтора-два месяца они навещали бабушек, привозили гостинцы, делились новостями, исподволь замечая, как гаснет жизнь в каждой.
Одна хорохорилась, но диабет с осложнениями делал свое дело; вторая же резко сдала под гнетом маразма, и самой Елизавете было больно и страшно видеть, во что может превратиться близкий тебе человек. Отсутствие нужных лекарств, средств ухода, начиная от постельного белья и подгузников и заканчивая нормальным питанием и хоть каким-то призрением за теми, кто сперва прошел войну, а затем восстанавливал ее из разрухи, заставило Елизавету Олеговну, у которой появились средства, теперь изыскивать всякие возможности хоть как-то поддерживать тех, кто был ей дорог. В поисках всего она звонила по объявлениям, ездила по немногим больницам, складам, многочисленным московским рынкам, где, поднатужась, можно было достать практически все – лишь бы знать нужных людей и иметь деньги. Она незаметно для себя врастала в этот круг, где торговали гуманитаркой и дефицитом, знали, если что, к кому обратиться, не засветиться лишний раз, оказаться полезным. Среди ее новых знакомых сперва появились многочисленные челноки, несколько главврачей, ставшие вдруг сильно востребованными нотариусы, работники ЖЭКов и паспортных столов, чиновники из райсобесов, и вскоре она поняла, что вполне может сама заменить их внутри той схемы, что постепенно ей открывалась все больше и больше. Теперь она лучше многих специалистов разбиралась в разнообразных законах и подзаконных актах, регулирующих жилищную сферу, социальную поддержку и систему опекунства, знала, как легально или почти обойти ту или иную закавыку, кому и что сказать, предложить взамен. К ней стали все чаще обращаться за советом, как поступить в конкретной ситуации, когда на кону стояла московская недвижимость.
Бабушек не стало в два месяца, уходили они тяжело, и она едва не надорвалась, выдерживая это. Доброта уходила из нее вслед за ними, муж с головой ушел в автобизнес, практически бросив ее, и погиб в аварии где-то под Братском, когда перегоняли очередной караван «японок» из Владивостока. Остались дети, и только этот якорь теперь держал ее здесь. 
Рассчитывать она могла только на себя. Прошло несколько лет, где ее усилиями несколько квартир сменили своих хозяев, но только за две она получила полноценную стоимость.
А потом пришел ковид, принявшийся особенно рьяно за стариков, прежде всего одиноких, которые чаще всего пропускали первую фазу болезни, чтобы уже не справиться с последующими. Елизавета Олеговна в силу должности возглавила в своем округе борьбу за то, чтобы поставить на контроль организацию помощи данной категории граждан: собрать списки, наладить периодический обход соцработниками, договориться с различными городскими службами о взаимодействии, предоставить лекарства, врачей, сиделок, имея вполне конкретную цель – их квартиры. Особенно и прежде всего там, где квартиры эти находились в домах, включенных в программу реновации.
Четырнадцать квартир за год – отличный результат! И все – за полную стоимость.
Если находились родственники, она не встревала, даже иногда могла помочь трогательным участием, и люди были благодарны ей за то, что московская недвижимость доставалась именно им. Соразмерно стоимости доставшейся квартиры. Так что реально квартир в денежном эквиваленте у Елизаветы Олеговны вышло в тот год больше. Один из новых клиентов помог со счетами в Чехии и Венгрии, так что теперь ей не стоило волноваться насчет вопросов про то, куда делись десятки полученных миллионов рублей.
По телевизору ковид прошел, смертность в старших возрастах по-прежнему была аномально высокой, но ее умело раскидывали на другие причины, появлялись новые одиночки, требующие заботы и ухода. Реновация же продолжалась, поэтому именно последним и продолжала заниматься Елизавета Олеговна.
Пелагеи уже было за восемьдесят, когда она узнала, что ей дадут новую квартиру – их пятиэтажку, где в нескольких окнах вместо стекол уже была фанера или даже грубые доски, а из темного подтопленного подвала страшно несло, стоявшую на вытянутом пригорке недалеко от узкого и вечно сырого оврага, словно кривой шрам рассекающего небольшую замусоренную разным хламом рощицу, было решено расселить.
Все ее соседи, весь дом радостно и шумно загалдел от такой новости, словно вот уже завтра всем им дадут ключи от нового жилья, хотя расселение обещали только через год, в предвкушении новоселья.
Она жила в этом доме уже больше сорока лет, жила одна, неся свой крест – держала и не пускала зло. Зло шло снизу, с краев, накапливалось в овраге и напирало в самом центре – там, где на первом этаже третьего подъезда была ее квартира. Зло она научилась видеть давным-давно, девочкой пяти лет, после того, как одним летним днем вместе со своей бабушкой, собирая травы и ягоды в сибирской тайге, они столкнулись с тремя медвежатами и их матерью. Шаловливые медвежата неожиданно бурыми комками выкатились прямо на них, заверещали испуганно, и огромная медведица, треща подлеском, почти тут же выскочила на их защиту, остановившись в полутора метрах.
Бабка Аграфена крепко двумя руками прижала к себе внучку лицом к животу, и та, зажмурив от страха глаза, слышала ее полушепот, идущий из самого нутра; медведица, слышавшая его то же, несколько раз шумно вздохнув так, что запах дошел до людей, тихо рыкнула в ответ, развернулась и так же тихо увела детенышей в тайгу.
Когда они вернулись домой, у Поли случилась истерика: ее колотила дрожь, начался жар, слезы, в голове беспрестанно звучали бабушкины слова «стой там». Через день вся деревня знала, что Аграфена с внучкой встретили медведицу, и та их не тронула. Однако с тех пор девочка изменилась - стала замкнутой, молчаливой, сразу же чуяла людей плохих, с нечистой совестью и грязными помыслами, а еще часто шептала что-то сама себе. Церковь, переделанная при колхозе в склад, скоро сгорела, отца Гермогена с семьей сослали куда-то за Красноярск, потому бабка Аграфена изредка молилась небольшой иконе с темным ликом; учила и ее, но внучке после пережитого потрясения было тяжело наизусть заучивать молитвы. Росла она плохо, к совершеннолетию едва преодолев полтора метра, и весу в ней было три пуда. В ремесленном училище едва смогли найти подходящий размер формы и обуви на ее детскую, в сущности, фигурку, но шитье давалось ей легко, и вскоре девушку-подростка, так здорово перешившую бесформенные серо-чугунные куртку и юбку, заприметили: одна из преподавательниц, офицерская жена, посоветовала ей ехать в Новосибирск, или Свердловск, или даже еще дальше – в саму Москву. Отучившись два года и поработав три после – пока бабка Аграфена была жива – Пелагея с первой волной лимита так и сделала – поехала в столицу. Она достаточно быстро нашла место швеи в одном из ателье Замоскворечье, и тут заново открылся ее тайный дар – определять людей по их отношению к добру и злу. И чувствовать само зло.
Так, где-то через год все клиенты, от которых прежде у заведующей ателье болела и портилось настроение, странным образом перестали делать у них заказы. Остались только те, с кем действительно было приятно иметь дело. То же было и с новыми. Сам коллектив ателье подобрался такой, что работали все с удовольствием, дружно, творчески, а слух о нем пошел по Москве, привлекая обеспеченную клиентуру из числа артистов, разных чиновников, профессуры и даже иностранцев. Было и другое, что часто люди попросту не замечают, легко относя к молодости, здоровью, хорошему питанию и нервной системе – они перестали болеть. Так было четыре года, пока одна из клиенток не рассказала Поле о том, что, если устроиться на швейную фабрику «Большевичка», можно получить жилье. И Пелагея устроилась туда, перебравшись из комнаты, которую снимала, в общежитие. Через полтора года ее поставили на очередь, она стала мастером в цехе высшего качества, и ей, уже ударнику коммунистического труда, хлопотами администрации фабрики все-таки дали однушку в почти новом доме на одной из тогдашних окраин бурно разраставшейся Москвы. Пусть на первом этаже, правда, высоком из-за рельефа, зато в середине дома, чтобы было теплее, окнами на небольшую рощу, тридцать два квадратных метра общей, двадцать два жилой, с теплым светлым паркетом и раздельным санузлом!
Теперь должно было случиться счастье – хорошая должность, любимая работа, своя квартира – что еще нужно человеку! – ах, да, мужчина, желательно любимый, но сильный пол обходил ее стороной, не видя в молчаливой худосочной маломерке объекта желания. .. Как знать, что было бы потом, как повернулась бы жизнь Пелагеи, но через четыре месяца, когда начали рыть за рощицей котлован под новый дом, небольшой овраг вдруг поплыл, разошелся краями, и какая-то комиссия сперва остановила стройку, а потом и вовсе ее запретила – грунт оказался плох. Только было уже поздно – прежнее зло, что покоилось на глубине бывшего урочища десятками истлевших костяков татей и душегубов, насильников и детоубийц. несколько веков назад без упокоения мертвыми сбрасываемых здесь, вроде бы замурованное под толщью земли, теперь нашло выход.
В международный женский день Пелагея вдруг утром сперва почуяла тревогу, болезненные приливы в голову, легкую резь в глазах, которые прошли на работе, а вечером вновь вернулись, усиливаясь к ночи. Она подошла к окну, чтобы открыть форточку и впустить свежий воздух, но тут ее словно ударило по голове чем-то тяжелым и мягким одновременно. Она прикрыла глаза, собрала руки под грудью и медленно, словно щупая, выпрямила пальцы вперед, почти сразу почуяв чужую злобную силу, напиравшую снаружи из незаметного разлома, начинавшегося в овраге. Она металась, то слабея, то набирая мощь, то вовсе пропадала на какое-то время. К двадцатому марта Пелагея связала из многочисленных обрезков ткани несколько ковриков, которые любого видящего их ввергли бы на время в ступор – странные, непонятные узоры, будоражащие глаз своей колючестью и напоминающие огромный лабиринт, из которого нет выхода. Шторы так сделать не получилось, поэтому пришлось искать того, кто бы смог сварить решетку по ее рисунку, и к середине мая Пелагее это удалось – нашелся настоящий кузнец, за сорок полновесных советских рублей выковавший такую нужную решетку, он же и навесил – так появилась первая на их доме решетка.
Теперь зло бессильно билось в нее, рассыпаясь невидимой пылью, путалось и терялось внутри рукотворных настенных лабиринтов и исчезало. Пусть не все – какие-то его частички все же разлетались по сторонам, проникая в соседние квартиры, чтобы вести свое черное дело там. Жители их начинали чаще болеть, ссориться и ругаться, портить жизнь друг другу, мучать обидами и плохими словами, обижать слабых. Словно щит стояла решетка, но отдельные косые удары проскакивали, чтобы ранить. Потом кто-то в отсутствие хозяев залез в соседнюю квартиру, и сразу на трех ее окнах появились решетки. Были они простые, бесхитростные, но Пелагея нашла способ прикрепить к ним свои обереги – и злу теперь надо было прилагать больше силы, чтобы пробиться за них.
Сам же овраг приобрел дурную славу – окрестные мальчишки, что приходили сюда играть в свои озорные шумные игры, едва ли не всякий раз заканчивали их какой-нибудь бедой – вывихнутыми или сломанными руками, ушибами головы, распоротыми о битое стекло или о рваные, торчащие из земли железяки ногами, внезапным головокружением или приступом необъяснимого бешенства, пока, наконец, после того, как в глубоком полу заваленном колодце погибли двое рабочих «Мосводоканала», надышавшись ядовитым газом, перестали приходить сюда совсем.
Животные и птицы, которые, как казалось, должны были обитать в столь укромном месте, как овраг и рощица, почему-то избегали его, обходили стороной, и с мая по октябрь, когда вокруг раздавался разноголосый птичий гвалт, здесь было тихо.
Шли годы, жизнь в стране сделалась трудной и лихой, и дом постепенно с двух сторон обрастал разномастными решетками, местами даже на втором этаже, и иногда издали, при мимолетном взгляде, напоминал разбитую на квадраты неказистую уродливую крепостцу, поставленную здесь сторожить невесть что. Пелагеи все сложнее было справляться с работой на фабрике – там шли свои преобразования, и ей пришлось вновь идти в ателье, уже другое и попроще. Потом наступила пенсия, и, если бы не умелые руки и наметанный глаз вкупе с добротной швейной машинкой, жизнь Пелагеи могла стать такой же беспросветной, как у миллионов ее состарившихся сограждан. Именно тогда она навсегда запомнила случайно услышанную из разговора трех соображающих мужчин фразу, емко характеризующую то время, когда на вопрос одного: как жизнь? другой ответил просто, без обиняков: последний … без соли доедаем.
Она тогда даже вспыхнула до корней волос, проходя мимо, но потом, дома, поставив тяжелые сумки, только горько усмехнулась про себя их правде. Одна-одиношенька она много лет не пускала зло, тысячи раз сказав ему «стой там», защищая, насколько могла, сотни людей от его жестокой силы. Вот и сегодня она привычно встала у окна, прикрыла глаза, приготовила руки, чтобы снова произнести «стой там», как ей позвонили в дверь. В теплых тапочках и домашнем халате она подошла к двери, посмотрела в глазок – там стояли две женщины.
Услышав ее шаги, одна из них заговорила:
- Откройте, мы из поликлиники! Делаем обход, проверяем, все ли хорошо со здоровьем, а то вы к нам уже несколько лет не приходили.
Это было правдой – Пелагея не помнила, когда болела последний раз. Небольшого росточка, худенькая, узкоплечая, с белой полупрозрачной кожей, странным выражением глаз, будто смотрящих вовнутрь, и еле заметной артикуляцией губ она практически всеми воспринималась как болезненная старушка, доживающая последние дни – ей, стоило лишь посмотреть, тут же уступали место в транспорте, если приходилось куда-нибудь поехать, иногда пропускали в очередях, просто жалели. Как-то раз молодой мужчина решил помочь понести ей сумку и не смог потянуть ее из ее рук, посмотрел уже удивленно, покачал головой и извинился, когда Пелагея приняла его взгляд, отвергая помощь.
Она щелкнула замком, сдвинула задвижку и открыла дверь.
- Здравствуйте, Пелагея Гавриловна, - продолжила правая из-под маски на лице, - вы же знаете об инфекции?!
- Знаю. Я не больна. Всего доброго. – и стала закрывать дверь.
- Подождите, - мягко встряла вторая, - нам нужно измерить у вас температуру, давление, послушать дыхание и сердце. Вы же понимаете, как опасно вовремя не остановить болезнь? Да?!
Пелагея знала эту манеру говорения и знала, что отвечать.
- Нет. Говорю вам - я не больна.
Ей удалось закрыть перед пришедшими дверь, но какое-то беспокойство после их неожиданного визита теперь не покидало ее. И через четыре дня, когда она шла из «Магнита», у двери квартиры ждали одна из женщин и парень с двумя объемными пакетами.
- А мы к вам, любезная Пелагея Гавриловна, - радостно сообщила женщина настороженно глядящей на них старушке, - с помощью от собеса! Это все вам!
Ее спутник поднял с пола увесистые пакеты, приветливо улыбаясь и отодвигаясь в сторону. Пелагеи пришлось при них достать ключи, открыть оба замка и впустить их в квартиру. Елизавета Олеговна, а это была именно она, приятно и неприятно то ж поразилась увиденной чистоте, отсутствию запахов лекарств и старчества в целом, аккуратному убранству вокруг.
Ни икон, ни фотографий – отметила про себя гостья; стараясь не подавать виду, она остановилась в маленькой прихожей, забрала один пакет из рук помощника, ища глазами, куда бы его пристроить.
- Здесь разные продукты: консервы там всякие, крупы, сахар, вермишель, мука, сладкое к чаю.
Пелагеи пришлось дать ей пройти на кухню, где та по-хозяйски принялась доставать продукты из пакета, включить конфорку, поставить чайник и встать между ними у входа на кухню, где помощник, топтавшийся в прихожей, все никак не мог приткнуть второй пакет, держа его в руках.
- Там теплые вещи, средства по уходу, небольшая аптечка, влажные салфетки и все в таком же духе, - повернулась к ним Елизавета Олеговна, доставая красивую коробку шоколадных конфет, - вот побалуйте себя вкусненьким, и мы с вами чаю выпьем, да, Гриша?! А это моя визитка на всякий случай.
Помощник утвердительно кивнул. Пелагея пригласила его в комнату, чтобы расположить там пакет, и этих тридцати секунд хватило гостье, чтобы в стоявшую на столе хозяйскую чашку что-то незаметно положить. Потом они выпили чаю с вкусными конфетами, Елизавета Олеговна пыталась разговорить хозяйку, иногда подключая Григория в помощь, но Пелагея вежливо молчала, поджав тонкие губы и иногда кивая головой – ей мнилось другое, плохое и темное, тускневшее в пришедшей. Перед уходом гостья, проявляя неуместную заботу, помыла чашки, смахнула невидимые крошки, пожелала всего наилучшего и наконец-то оставила со своим помощником Пелагею в покое.
А поздно вечером, уже за одиннадцать, Пелагее стало так плохо, как не было очень давно – резко вырос пульс, в глазах потемнело, на голову словно надели тугой железный обруч, она стала задыхаться в своем маленьком щуплом теле. Кое-как открыв дверь, она позвонила соседям, и те, увидев ее в таком состоянии, сразу же вызвали скорую. Старушку экстренно увезли. Потом соседи нашли визитку Елизаветы Олеговны и следующим утром ей позвонили – та искренно поблагодарила их за заботу, выяснила, куда отвезли ее новую подопечную, связалась с больницей, чтобы сегодня же приехать: ее схема работала, и нужно было ковать железо горячим.
                ____________________________________________
Вид очень пожилой худенькой женщины с бледной кожей, постоянно шевелящими губами, взглядом в никуда, мелким тремором рук и головы, нечастая несвязная речь, отсутствие любых родственников, провалы в памяти, постоянное желание вернуться домой очевидно подтверждали факт заболевания и необходимость постоянного ухода и наблюдения за ней – Пелагею определили в один из пансионатов, что так сильно разрослись в столице за последние два десятка лет; теперь она жила, окруженная заботой, насколько это было возможно, среди почти сотни таких же стариков, как и она, практически одних старух, ибо мужчины в силу разных многочисленных причин почему-то по обыкновению своему не задерживались на русской земле долго. Опекуном же несчастной больной женщины была Елизавета Олеговна, которая несколько раз под надзором волонтера вывозила ее в город для оформления необходимых бумаг на новую квартиру – хрущевку все же расселили, несмотря на то, что у застройщика начались проблемы с кредитованием, оборотными средствами и московским градоначалием. На снос дома денег не нашлось, его даже толком не обнесли забором, а лишь завесили какой-то сеткой, оставляя времени, бомжам и мародерам: уже через неделю на доме не осталось ни одной решетки, как в прочем, и многого другого, чему можно найти применение задаром. А еще через три дня шесть бомжей, устроивших в одной из брошенных квартир себе пристанище, были найдены мертвыми, что определили как алкогольное отравление. Через пять дней нелепой смертью погиб мужик, промыслявший демонтажем стеклопакетов – стекло в одном из них при снятии почему-то лопнуло с такой силой, что перерезало горло бедолаге. Двух узбеков, назначенных сторожить дом от всего постороннего, обнаружили захлебнувшимися в подвале; все приметы указывали на удар током, но дом был давно обесточен.
Не имея теперь преграды, зло рвалось наружу, расходясь все шире, и все больше людей, попадая под его удары, теперь начинали страдать от жестокой невидимой силы.
                __________________________________

Матвей пять лет в РГГУ учился на аналитика, еще полтора года искал работу по профилю и был несказанно рад, когда получил место в Департаменте здравоохранения Москвы. Сперва ему поручали достаточно легкие задачи, но постепенно, убедившись в готовности решать сложные, стали доверять большие разносторонние проекты. Теперь он в должности зама курировал статистическую отчетность по ряду серьезных заболеваний, в том числе различные виды онкологии и сопутствующие ей заболевания. Все было хорошо – и работа по душе, и достойная, выше рынка, оплата труда, и сопутствующий к ним соцпакет, но вот уже четвертый месяц Матвея грызло неясное чувство, что он что-то проглядел, не заметил, упустил из виду нечто важное прежде всего не для него самого, а вообще всех.
В одну из пятниц, когда у них был сокращенный рабочий день, он решил специально остаться, чтобы спокойно, в одиночестве еще раз пересмотреть те отчеты, что сходились к нему в департамент в рамках Единой государственной информационной системы в сфере здравоохранения (ЕГИСЗ). Минут через сорок его буквально бросило в пот: вдруг по всем цифрам выходило, что в одном из самых густонаселенных округов столицы за последние несколько месяцев резко выросло количество обращений пациентов, итогом которых стал диагноз злокачественных образований и сопутствующих им тяжелых заболеваний. Он сидел перед двумя мониторами, вэпээрил таблицы, писал и менял формулы для проверки гипотез, но неизменно натыкался на одно и то же – резкий рост числа серьезных заболеваний. Вскоре он разобрался с причинами, по которым реальная картина оставалась бы еще долгое время скрытой.
Программа реновации затрагивала в каждом районе Москвы, где шла, сотни семей, тысячи человек всех возрастов, данные о здоровье которых формировались из разных источников – территориальных поликлиник, городских диспансеров и больниц, врачей детских садов и школ, а также частных клиник, допущенных к тем или иным видам оказания медицинских услуг – всем им полагалось в утвержденные сроки и по утвержденной форме предоставлять данные о случаях подобных заболеваний из своих специализированных медицинских информационных систем. Как точно знал Матвей, при выявлении заболеваний, подлежащих федеральному статистическому наблюдению (инфекционные, онкологические, социально значимые болезни), врач был обязан подать экстренное извещение в органы Роспотребнадзора и зарегистрировать случай в государственном регистре, независимо от формы собственности учреждения Он также знал, что при выявлении заболевания каждый такой пациент должен обязательно идентифицироваться в регистрах системы ЭМИАС.
Подтверждение и корреляция этих данных могли частично биться с данными страховых компаний, работавших в сфере обязательного медицинского страхования и статистикой территориальных органов самого Фонда обязательного медицинского страхования. Однако дальше начинались сложности: взять хотя бы диагноз, когда на ранних стадиях в одной клинике его могли квалифицировать так, а позднее в другой уже по-другому. Диагноз мог зависеть от знания и опыта конкретного специалиста, или просто его настроения в тот или иной день, или слов клиента, что уже не болит. И многих других или.
Задачей Матвея в том числе было как раз приведение всех возможных или к единому знаменателю и установлению истинного положения дел.
С другой стороны, отчетность поступала с задержкой, данные, которые обрабатывались, были актуальны на два-три месяца назад, но хуже всего было другое: при реновации естественная миграция населения резко возрастала, подчас носила поистине взрывной характер, когда жители из одного конкретного дома могли расселиться в несколько разных или вообще уехать неизвестно куда в силу каких-либо обменных операций с недвижимостью; большие семьи, прежде жившие вместе, разъезжались по новым квартирам; часть квартир застройщик продавал совершенно новым жильцам, подчас иногородним; тем же подчас занимались сами владельцы жилья, тут же продавая его или сдавая в аренду, поэтому лечебные учреждения просто не успевали вовремя реагировать на смену территориальности теми, кто был к ним прикреплен ранее. Новые жильцы, часто совсем не местные, часто даже граждане других государств, чьи традиции и отношение к своему здоровью далеко не всегда соответствовали московским и российским нормам, вносили дополнительные отклонения в реальную картину состояния здоровья населения.
Кроме того, реновация подразумевала не только строительства жилья, но и социальных объектов, в том числе медицинских, или хотя их ремонт. Очень часто это оборачивалось тем, что пациент, нуждающийся в помощи, вдруг узнавал, что поликлиника в семи минутах ходьбы закрыта на ремонт, и теперь ему нужно ехать пару остановок на метро, чтобы попасть на прием к врачу.
Матвей нервно глушил кофе из аппарата, тут же преобразуя его в вариант «по-армянски», и быстрым резким почерком фиксировал на листке то, что должно было помочь видеть происходящее полностью:
Латентность данных: Задержка между оказанием услуги и появлением записи в федеральном реестре может составлять от нескольких дней до месяцев.
Качество кодирования: Врачи в разных учреждениях могут по-разному кодировать диагнозы (МКБ-10/МКБ-11), использовать свободный текст вместо структурированных полей или допускать ошибки в привязке к пациенту.
«Серый» сегмент: Пациенты, оплачивающие услуги в частных клиниках наличными без оформления официальных документов (нарушение кассовой дисциплины клиниками), выпадают из цифрового контура, создавая пробелы в анамнезе.
Роль в данных: В электронных реестрах (ЕГИСЗ, региональные сегменты) у каждой записи о пациенте есть поле ID_прикрепленного_учреждения. Это позволяет системе знать, какая организация несет ответственность за диспансерное наблюдение, профилактику и первичную статистику по данному пациенту.
Влияние на аналитику: При формировании отчетности (например, заболеваемость по району) данные часто группируются именно по принципу прикрепления, а не по месту фактического оказания услуги.
Эффект границ: Пациенты, живущие на стыке разных округов или районов, могут обслуживаться в учреждениях соседнего ареала, ориентируясь на транспортную доступ-ность – достаточно раз в год написать заявление о переводе. Если модель, как думал Матвей, формируется на анализе данных строго по административным границам, возник-нут ошибки в оценке нагрузки и заболеваемости в приграничных зонах. Теперь он отчетливо понимал, что принцип территориальности (ареала наблюдения), которые долгое время являлся фундаментальным для системы здравоохранения, теперь справедлив лишь отчасти, что в современных условиях требует отказаться от жесткой географической привязки и прежде всего выстраивать логическую маршрутизацию всех имеющихся данных.
Именно это Матвей сегодня и произвел. Остальное, к чему он относил укрупнение московских поликлиник, как это уже прежде прошло со школами, обычную нехватку медицинских кадров и квалифицированных специалистов среди них, по сути, уже было не так важно – картина сложилась. Он посмотрел на огромную карту Москвы, висевшую у них на одной из стен, поднялся из удобного рабочего кресла и с пачкой цветных маркеров в руке подошел к ней. По тому, что у него сложилось из отчетов, выходило, что на юге города около года назад каким-то странным образом стал формироваться очаг с аномальными показателями заболеваемости, впрочем, получи он данные от ЗАГСов или полиции, то, скорее всего, пришел бы точно к такому выводу.
Оранжевым Матвей стал наносить на карту по адресам заболевших установленные диагнозы ЖКТ, розовым – по всем женские случаям, коричневым – по коже и слизистой оболочке, красным – по заболеваниям крови, черным – непосредственно онкологию. Через несколько минут на карте появился раскрытый веер неправильной формы, направленный вниз, в котором наиболее серьезные случаи располагались заметно ближе к вершине, а менее опасные были дальше и по краям.
- Что за …!? - думал он, рассматривая свой рисунок. – откуда такая странная структура?
Он вернулся к компьютеру, вывел на экран яндекс карты, смасштабировал геолокацию и отправил на печать пять экземпляров полученной карты, скинул себе на почту итоговый отчет, забрал листки, выключил все и пошел домой, чтобы завтра проверить все на месте.
                __________________________________________________
Почти год прошел с тех пор, как Пелагея сменила свою квартиру на двухместную комнату в пансионате для престарелых. Врач, наблюдавший ее, не видел никаких признаков ухудшения физического состояния; в истории болезни было указано психическое состояние пожилой женщины, но, как отчетливо вдруг однажды понял Игорь Анатольевич, за все время пребывания она ни разу не дала повода в этом убедиться. Он даже некоторое время усилил свое наблюдение за ней, связывался с некоторыми из коллег по профилю заболевания, чтобы однажды взять и прийти к директору пансионата и огорошить ее заявлением, что одна из их пациенток абсолютно здорова, если не считать естественных возрастных изменений. Лариса Борисовна оторопело смотрела на него, ничего не понимая, ведь нахождение здесь именно по медицинским причинам было главным условием! Врач изложил ей факты и свои выводы, а затем, когда его посетила одна мысль, вновь вернулся к себе для ее проверки. Он стал смотреть истории всех, где опекуном проходила некая Елизавета Олеговна, но каких-то серьезных нарушений не нашел, разве что число стариков, чьим опекуном выступала эта женщина, немного удивляло – восемь. Шесть из них уже покинули этот мир, а двое были живы, включая Пелагею Гавриловну. Игорь Анатольевич нашел второго – Трещоткину Нину Павловну, 1942 года рождения, - и погрузился в чтение анамнеза, сверяя с тем, какое состояние здоровья было у нее сейчас. Возможно, что занимался Игорь Анатольевич чтением в тот самый момент, когда и Матвей, ибо под эфир любимого «Серебряного дождя» произнес ровно ту же фразу:
- Что за …!?
Он снял очки с умного лица, потер переносицу, закрыл глаза, надавил на глазные яблоки, очень медленно сводя пальцы, и задумчиво посмотрел на данные анализов: они показывали, что состояние Нины Павловны некоторое время назад улучшилось и теперь находилось на стабильном уровне. Он также плеснул себе коньяку, но без чая, решительно придвинул кресло к столу и с головой погрузился в работу, результатом которой стал вывод, сперва повергший его в шок: все, кто жил на втором этаже, стали чувствовать себя лучше! Несмотря на совершенно разные болезни и причины, приведшие к их нахождению здесь! Кроме того, такое наблюдалось в отношении двух стариков с первого этажа и трех старушек с третьего: связывало их то, что между ними была комната Пелагеи Гавриловны.
Из ступора главврача сети пансионатов вывел звонок жены, спрашивающей, почему он до сих пор еще не дома.
- Скоро буду, - отвечал он, намереваясь в понедельник продолжить свои изыскания.
Он не узнает, что завтра Лариса Борисовна из самых лучших побуждений позвонит Елизавете Олеговне и сообщит радостную новость, что обе ее подопечные заботами персонала и ее лично стали чувствовать себя лучше и что – даже! – главврач считает Пелагею Гавриловну здоровой, насколько это возможно в ее возрасте, и вполне дееспособной, что, в свою очередь, подвигнет Елизавету Олеговну тут же договориться о встрече, чтобы внести сразу годовой взнос за дальнейшее пребывание ее подопечной в их замечательном пансионате, а также отблагодарить саму Ларису Борисовну лично.
                __________________________________________
- Здесь больше, чем годовой контракт, - пересчитала деньги Лариса Борисовна, обращаясь к Елизавете Олеговне, когда они встретились в одном из огромных московских ТЦ, где можно было заполучить все, разве что только не снять гостиничный номер.
- Остатком вы можете распоряжаться по собственному усмотрению, - улыбнулась та в ответ, хотя вышла улыбка с трудом – дело было не в деньгах – она доплачивала совсем немного, покрывая содержание старушки пенсией, доплатой от правительства Москвы и платой за аренду новой квартиры; просто последние два месяца ей стало нездоровиться. Она смотрела, как управляющая в два захода сперва убрала деньги, а после стала заполнять необходимые бумаги, а сама думала о том, что давно нужно было взять отпуск и полететь куда-нибудь далеко на юг недели на три или даже на месяц, чтобы отдохнуть и восстановить силы, нежась на океанском берегу под лучами солнца. Решено. После того, как женщины, довольные друг другом, расстались, Елизавета Олеговна нашла офис одной известной турфирмы и купила себе заслуженный трехнедельный отдых на Доминикане с вылетом через три дня, решив, что дети вполне справятся и без нее – немаленькие уже, а на работе она договорится.
Через три дня она улетела, правда, в долгом полете над Атлантикой ей даже стало плохо, но предвкушение того, что отдых вот-вот начнется, пересилило тревожность. Первую неделю она иногда чувствовала слабость, списывая на акклиматизацию, потом отдых вошел в накатанную колею с его весельем и смехом, зажигательными коктейлями и такими же танцами, жизнерадостными привлекательными мужчинами, заглядывающимися на нее всю сразу, начиная с глаз, ласковым Карибским морем, беззаботным рэгги и ска везде и всюду. Пару ночей все же она просыпалась в холодном поту, вслушиваясь в себя, трогала тело, пытаясь обнаружить ту тревогу, что мнилась ей, и за два до отъезда утонула в волнах, захлебнувшись неожиданно напавшим на нее жутким кашлем.
                ___________________________________
Матвей в следующую субботу выбрался с утра на нужное место, но предусмотрительно, сверяясь с захваченной картой, заранее остановился от той предполагаемой им точки, где начинался угол – основание веера, расходящегося от него куда-то на юго-восток. За ним было охвостье промзоны, которую девелоперы медленно нарезали на куски массовой застройки и где еще тлели какие-то мелкие производства; впереди виднелась небольшая чахлая рощица, скрывавшая в себе еле различимый узкий рваный овраг. Он прошел вперед, почти к самому его краю, и чуть не упал, подскользнувшись, и отошел назад, почуяв вдруг очевидную радость от того, что не свалился вниз. За оврагом метрах в сорока стояла брошенная людьми длинная пятиэтажка с разбитыми или заколоченными окнами, занавешенная драной строительной сеткой – вид ее навевал тоску и мрачные мысли. Невдалеке за полуразбитым домом возвышались силуэты жилых домов, в том числе трех башен в двадцать четыре этажа, возводимых по программе реновации, и похожие на жирафов высотные краны. Матвей огляделся по сторонам и заприметил в сотне метров левее от оврага трех мужчин, возившихся с каким-то инструментом на треноге и планшетами в руках; он подошел поближе, будто прогуливаясь, поздоровался и спросил, чем они занимаются. Те посмотрели на него, переглянулись между собой, потом один из них словно нехотя буркнул:
- Метро копать будем, новую ветку тянуть.
- Ясно. – ответил тот, развернулся и пошел прочь оттуда, где так скверно себя чувствовал, постепенно ускоряя шаг и думая над тем, что будет, когда во вторник он направит свой доклад выше.