Сто тысяч детей и земля, у которой нет простой пра

Сто тысяч детей и земля, у которой нет простой правды
Автор Владимир Ангелблазер,
Виктория, 2026-10-21


Есть числа, с которых начинаются человеческие истории. Но сама история начинается не с числа, а с паузы после него.

С 1869 по 1939 год из Великобритании в Канаду было вывезено более ста тысяч детей. Это официальная цифра Библиотеки и Архива Канады. Если же смотреть на всю империю — Австралию, Новую Зеландию, Южную Африку, Родезию, — то, по докладу Child Migrants Trust, представленному Палате общин, за триста пятьдесят лет было отправлено около ста пятидесяти тысяч. Первые — еще в Вирджинию в 1618 году. Последние — в Австралию в конце 1960-х. Возможно, есть и другие цифры. Мы их не знаем.

Схему в 1869 году запустила шотландская филантропка Энни Макферсон. За ней пошли другие: Мария Рай — около пяти тысяч детей, Томас Барнардо — около тридцати пяти тысяч, Quarriers и позже Fairbridge Society. Одна только Макферсон отправила за океан двадцать одну тысячу.

Это были не сироты в привычном нам смысле слова. По исследованиям Университета Ливерпуля, большинство — дети из работных домов и трущоб промышленных городов, которых забирали при живых родителях. Причина называлась коротко — Poor Law. После Закона о бедных 1834 года помощь можно было получить только в работном доме, и условия там создавали нарочно невыносимыми. Дешевле было отправить ребенка за океан.

Как это работало там, куда их везли?

Детей свозили в receiving homes — приемные дома в Бельвиле, Торонто, Ниагара-он-зе-Лейк, Расселле в Манитобе. Там же была знаменитая Barnardo's Industrial Farm, попавшая потом даже на канадскую почтовую марку. Приезжали фермеры и выбирали. Мальчик становился батраком до восемнадцати лет. Девочка — прислугой.

Надзор? Формальный. В 1874 году инспектор Local Government Board Эндрю Дойл поехал в Канаду и написал отчет, который едва не закрыл всю программу: дети используются как дешевая рабочая сила, образования нет, побои — обычное дело. Отчет замолчали. В молчании были заинтересованы обе стороны.

Канада получала белых поселенцев, которые должны были занять землю раньше американцев. Британия снимала бремя с церковных приходов. С 1919 по 1923 год существовала уже официальная государственная программа — Emigration of Poor Law Children.

А знаете ли вы, что рядом с нами, в Cowichan Bay под Дунканом, работала Prince of Wales Fairbridge Farm School? Она открылась в 1935 году. Это было уже не распределение по фермам, а интернат-ферма по австралийской модели. Закрылась она только в 1951-м.

Те, кто родился в СССР, хорошо помнят другое слово — беспризорники Макаренко.

После Гражданской войны в РСФСР, по разным оценкам, было от четырех до семи миллионов беспризорников. Опыт был зеркальным по масштабу и противоположным по направлению.

1920 год — колония имени Горького Антона Макаренко под Полтавой. 1927-й — коммуна имени Дзержинского. Идея та же: труд как перевоспитание. Но вектор другой: не вывезти, а встроить. Ребенка не отправляли в другую страну, его оставляли и пытались сделать из него «нового человека» — токаря, учителя, инженера.

И там, и там был тяжелый труд. И там, и там было насилие. Разница — в результате. Британская модель рвала все связи: человек терял имя, семью, страну. Советская, при всех своих издержках и лжи, давала профессию и оставляла внутри общества.

Если снять идеологию, останутся три простые вещи.

Первая — демографическое давление. В Британии XIX века население выросло вдвое, а земля была поделена.

Вторая — экономика прихода. Содержание ребенка в работном доме стоило дороже, чем билет до Квебека.

Третья — геополитика. Канаде после 1867 года нужно было срочно заселить прерии.

Сегодня формула сменилась. Не «charity boy for farmer», а «economic immigrant with 470 CRS points». Механика стала гуманнее. Логика государства как селекционера населения — осталась.

Почему для нас, новых поселенцев, в Виктории этот вопрос особенно остр?

Потому что 97% территории Британской Колумбии — это земля, не уступленная по договорам. Unceded. В отличие от прерий, где были Numbered Treaties, здесь договоров почти нет. Отсюда — вся современная юридическая история, которая прямо влияет на жизнь иммигранта.

1973 год — дело Calder. Верховный суд Канады впервые признал, что титул коренных народов существовал до колонизации.

1997 год — дело Delgamuukw. Суд признал, что титул — это право на саму землю, а не только на охоту.

Поэтому у нас каждый крупный проект — от трубопровода до застройки — проходит через консультации. Статус оспаривается не потому, что кто-то хочет «выгнать белых», а потому, что юридически он никогда не был погашен.

Что все это значит для меня — нового гражданина Канады?

История Home Children учит одному простому факту: даже самая благая программа спасения бедных — сто тысяч детей, полсотни организаций, поддержка двух правительств, извинения премьера Гордона Брауна в 2010 году и Палаты общин Канады в 2017-м — может стать травмой на поколения, если человек в ней — ресурс. А мы и есть в глазах системы — human resource.

Сегодня в Канаде живет, по оценкам, до четырех миллионов потомков этих детей — около десяти процентов населения страны.

Англичане экспортировали проблему. Советские педагоги пытались переплавить ее внутри страны. И вот вопрос, который не дает покоя: зачем вообще нужно было это движение людей? Зачем колонизация Северной Америки?

Мы привыкли искать в ней идею — миссию, свободу, цивилизацию. А если посмотреть на списки пассажиров, там нет идей. Там голод в Ирландии, огораживания в Англии, религиозные гонения, долги. Людей выталкивало, а не притягивало. Государству же нужны были «кирпичи», как прямо писали в отчетах, — белые, послушные, трудолюбивые тела, которые займут карту раньше, чем ее займет конкурент.

Это продолжается и сегодня. Только формулы стали юридическими. Раньше был «ребенок из работного дома для фермера в Онтарио». Теперь — «экономический иммигрант по системе баллов для нужд рынка труда». Механика гуманнее, логика та же: государство решает, какое население ему нужно.

Я сам иммигрант. Я приехал добровольно, не зная, что земля под моим домом в Британской Колумбии — одна из немногих в Канаде, которая никогда не была уступлена по договору. Что здесь до сих пор в судах решается, кому она принадлежит. И я спрашиваю себя: зачем я это сделал? И как здесь жить спокойно моим детям?

Ответ, который я нахожу, таков: спокойно жить на спорной земле нельзя, если ищешь абсолютную правоту. Ее здесь нет ни у кого. И у коренных народов нет иллюзии, что можно вернуть 1850 год. И у иммигранта нет права делать вид, что до него здесь ничего не было.

Но можно жить честно.

Честно — значит знать, что ты не первый. Что до тебя здесь уже была история вывоза детей, отъема земли, попыток сделать из людей ресурс. И что твоя задача — не оправдать эту историю и не покаяться за нее за всех, а просто не повторить ее главного принципа: не относиться к человеку рядом и к земле под ногами как к чему-то, что можно переместить, если это удобно экономике.

Мои дети не будут «коренными». Но они могут быть местными. Местный — это не тот, кто владеет титулом, а тот, кто знает имя речки, имя народа, на чьей территории стоит его школа, и понимает, что договор — это не бумага в архиве, а способ жить рядом.

История Home Children важна не потому, что кто-то должен извиниться. А потому, что она показывает, как легко благое намерение «спасти бедных» превращается в травму на сто лет, если за человеком не видят человека.

И, может быть, именно для этого мы и должны помнить такие истории — чтобы, приехав на новую землю, не начинать все сначала с того же самого.

Владмир Ангелблазер

One Hundred Thousand Children and a Land With No Simple Truth

There are numbers where human stories begin. But the story itself begins not with the number, but with the silence that follows it.

Between 1869 and 1939, more than one hundred thousand children were shipped from Great Britain to Canada. That is the official figure from Library and Archives Canada. If you look at the whole British Empire — Australia, New Zealand, South Africa, Rhodesia — then, according to the Child Migrants Trust report presented to the House of Commons, about one hundred and fifty thousand children were sent over three hundred and fifty years. The first ones — to Virginia, as early as 1618. The last ones — to Australia, at the end of the 1960s. There may be other figures. We don't know them.

The scheme was launched in 1869 by the Scottish philanthropist Annie MacPherson. Others followed: Maria Rye — about five thousand children, Thomas Barnardo — about thirty-five thousand, Quarriers, and later the Fairbridge Society. MacPherson alone sent some twenty-one thousand across the ocean.

These were not orphans in the way we understand the word. According to research from the University of Liverpool, most were children from workhouses and the slums of industrial cities, taken while their parents were still alive. The reason had a short name — the Poor Law. After the Poor Law Amendment Act of 1834, relief could only be obtained inside the workhouse, and conditions there were made intentionally unbearable. It was cheaper to send a child across the ocean.

How did it work where they were taken?

Children were brought to receiving homes — in Belleville, Toronto, Niagara-on-the-Lake, Russell, Manitoba. There was the famous Barnardo's Industrial Farm, which later even appeared on a Canadian postage stamp. Farmers came and chose. A boy became a farm labourer until eighteen. A girl — a domestic servant.

Oversight? Formal. In 1874, Local Government Board inspector Andrew Doyle went to Canada and wrote a report that nearly shut the whole program down: children were being used as cheap labour, there was no schooling, beatings were common. The report was silenced. Both sides were interested in silence.

Canada got white settlers who would occupy the land before the Americans did. Britain relieved the parishes of their burden. From 1919 to 1923 there was already an official state program — the Emigration of Poor Law Children.

And do you know that near us, in Cowichan Bay near Duncan, there was the Prince of Wales Fairbridge Farm School? It opened in 1935. It was no longer a distribution to farms, but a farm-boarding school on the Australian model. It closed only in 1951.

Those born in the USSR remember another word well — Makarenko's besprizorniki.

After the Civil War in the RSFSR, by various estimates, there were between four and seven million street children. The state's response was mirror-like in scale and opposite in direction.

1920 — Anton Makarenko's Gorky Colony near Poltava. 1927 — the Dzerzhinsky Commune. The same idea: labour as re-education. But the vector was different: not to export, but to integrate. The child was not sent to another country; he was kept and they tried to make a "new man" out of him — a lathe operator, a teacher, an engineer.

In both cases there was hard labour. In both cases there was violence. The difference is in the outcome. The British model tore every tie: a person lost his name, his family, his country. The Soviet model, for all its costs and lies, gave a profession and left the person inside society.

If you strip away ideology, three simple things remain.

First — demographic pressure. In 19th-century Britain the population doubled, while the land was already divided.

Second — the economy of the parish. Keeping a child in a workhouse cost more than a ticket to Quebec.

Third — geopolitics. After 1867, Canada urgently needed to settle the prairies.

Today the formula has changed. Not "charity boy for farmer" but "economic immigrant with 470 CRS points." The mechanics have become more humane. The logic of the state as a selector of population has remained.

Why is this question especially sharp for us, the new settlers, in Victoria?

Because 97% of British Columbia is unceded land — land never surrendered by treaty. Unlike the prairies, where there were the Numbered Treaties, there are almost no treaties here. Hence the entire modern legal history that directly affects an immigrant's life.

1973 — the Calder case. For the first time, the Supreme Court of Canada recognized that Indigenous title existed before colonization.

1997 — the Delgamuukw case. The Court recognized that title is a right to the land itself, not just to hunt on it.

That is why every major project here — from a pipeline to a housing development — goes through consultation. The status is contested not because someone wants to "expel white people," but because legally it was never extinguished.

What does all this mean for me — a new Canadian citizen?

The story of the Home Children teaches one simple fact: even the most benevolent program to save the poor — one hundred thousand children, fifty organizations, the support of two governments, the apologies of Prime Minister Gordon Brown in 2010 and of the House of Commons in 2017 — can become a trauma for generations if the person in it is treated as a resource. And we are, in the eyes of the system, human resources.

Today, by some estimates, up to four million descendants of these children live in Canada — about ten percent of the country's population.

The English exported the problem. Soviet pedagogues tried to smelt it down inside the country. And here is the question that haunts me: why was all this movement of people needed at all? Why the colonization of North America?

We are used to looking for an idea in it — a mission, freedom, civilization. But if you look at passenger lists, there are no ideas there. There is famine in Ireland, enclosures in England, religious persecution, debts. People were pushed out, not pulled in. The state needed "bricks," as reports frankly put it — white, obedient, hardworking bodies that would occupy the map before a competitor did.

It continues today. Only the formulas have become legal. It used to be "a workhouse child for a farmer in Ontario." Now it is "an economic immigrant on a points system for labour market needs." The mechanics are more humane, the logic is the same: the state decides what population it needs.

I am an immigrant myself. I came voluntarily, not knowing that the land under my house in British Columbia is one of the few in Canada that was never surrendered by treaty. That here, to this day, the courts are still deciding to whom it belongs. And I ask myself: why did I do it? And how can my children live here peacefully?

The answer I find is this: you cannot live peacefully on contested land if you are looking for absolute righteousness. No one has it here. Indigenous peoples have no illusion that 1850 can be brought back. And an immigrant has no right to pretend that nothing was here before him.

But you can live honestly.

Honestly means knowing that you are not the first. That before you there was already a history of children being shipped away, land being taken, attempts to turn people into a resource. And that your task is not to justify that history or to repent for everyone, but simply not to repeat its main principle: not to treat the person next to you and the land under your feet as something that can be moved if it is convenient for the economy.

My children will not be "Indigenous." But they can be local. Local is not someone who holds title, but someone who knows the name of the river, the name of the people on whose territory his school stands, and understands that a treaty is not a piece of paper in an archive, but a way of living side by side.

The story of the Home Children matters not because someone has to apologize. It matters because it shows how easily a good intention to "save the poor" turns into a hundred-year trauma if you fail to see the human being behind the person.

And perhaps that is exactly why we must remember such stories — so that, having arrived in a new land, we do not start all over again with the same thing.

Vladimir Angelblazer