Катюха

Воспоминания из детства. Ниновка.

Была поздняя осень. Наш деревенский дом стоял на небольшой возвышенности напротив проулка, ведущего на хуторок. В нем жили мы: мама, бабушка Паша, я и мой старший брат Лёнька. Бабушка была в нашей семье за главного. Пока мама пропадала на работе, вся ответственность за дом и за нас ложилась на ее плечи. Бабушка Паша прожила в Ниновке долгую и тяжёлую жизнь — впрочем, как и все жители нашего села, которые знали друг о друге всё до единого.

К бабушке часто приходили за советом, за какими-то целебными кореньями от болезней. Она никому не отказывала, всем старалась помочь. Но были в селе и такие, кому это ее знахарство и авторитет не нравились.

Мне до сих пор вспоминается то хмурое, серое утро. В деревне тогда в дверь редко стучали — входили в дом сразу, просто толкнув щеколду. Так случилось и в тот раз. Дверь распахнулась, и на пороге появилась тётя Катя. Невысокая, круглолицая, из-под платка у нее выбивались густые черные волосы, отчего и без того большие глаза казались ещё чернее, глубже и страшнее. Она мельком глянула на меня — и этот взгляд я помню до сих пор. Отрешенный, какой-то безразличный ко всему миру и одновременно глубоко страдающий.

После смерти мужа тетя Катя одна тянула двоих детей: сына Ивана и дочь Марию. Пережила тяжелые, голодные годы, отчего характер ее был окончательно сломан.

  — Здрасте, Тимофеевна, — глухо сказала она с порога.

  — Кать, ты? Проходь у хату, — отозвалась бабушка.
Катерина прошла, достала из-за пазухи чекушку самогона, с глухим стуком поставила на стол и тяжело присела на лавку.

  — Катьк, да ты что это с утра… Остепенись, Кать! — всплеснула руками бабушка, пытаясь ее урезонить.

  — Тимофеевна, сил мох бильше нэмае… — выдохнула Катерина. — Ванька, сынок мой, спутался опять с этой Лелькой!

Она плеснула мутную жидкость в стакан и залпом, не морщась, выпила, громко стукнув донышком по деревянной столешнице. От этого звука внутри у меня всё сжалось. Мне было невыносимо страшно смотреть на эту выпившую, убитую горем женщину. Казалось, чужая беда заполнила всю нашу хату, вытесняя привычный уют. Не помня себя от испуга, я запрыгнула на большую бабушкину кровать, забилась в самый дальний уголок у стены и крепко, до боли в деснах, зажала в зубах край одеяла.

  — Да Бог с тобой, Катя, нихай они живут, — поспешно, стараясь сгладить бурю, заговорила бабушка.

  — Нет! Не бывать тому! — отрезала Катерина, и в глазах ее блеснуло что-то фанатичное и жуткое. — Тимофеевна, ты б помогла, а? Может, какой приворот али отворот знаешь, а?

  — Катька, не выдумывай! — строго оборвала её бабушка, и в голосе ее промелькнул редкий испуг. — Я кореньев от болезней могу дать, а от ентого случаю у меня нет снадобья. Прости меня, Господи!

Бабушка Паша повернулась к иконам и истово перекрестилась, глядя на святой угол. Я смотрела на искаженное слезами лицо тети Кати через комнату, и мое детское сердце разрывалось: мне было и жутко до дрожи, и одновременно до слез жаль её.

  — Я ж его сама вырастила, Ваньку сваво!.. — выкрикнула она, внезапно подняла руку вверх и с дикой, отчаянной силой ударила кулаком по столу: — Не отдам! Ей!
От этого удара звякнули чашки в буфете. Я еще сильнее сжалась в комок на кровати.

  — Кать, да чего ж ты так расходилась? — строго, но с глубоким состраданием выдохнула бабушка. Она обернулась и перевела взгляд на меня, заметив мои расширенные от страха глаза. Бабушка Паша сразу все поняла. Ей нужно было защитить меня от этого взрослого, черного безумия.

  — Кать, иди домой с Богом, — мягко, но твердо сказала она, подталкивая Катерину к выходу. — А то смотри, как Танька напужалась. Да и Лидка, матерь их, на обед придет скоро… Вот, успокоительный настой на травах возьми, попей. Можа полегче станет.
Бабушка протянула Катерине маленькую стеклянную бутылочку с темной жидкостью и тихо повторила, закрывая за ней дверь: «Иди с Богом…»

Дверь наконец закрылась, но в хате ещё долго висел этот тяжелый, липкий страх чужого отчаяния. Моё детское сердечко сжалось, и я никак не могла согреться. Весь этот бесконечный, пасмурный день мы с бабушкой Пашей просидели дома, почти не разговаривая. Казалось, если нарушить тишину, то страшная гостья вернется.
Позже из школы пришёл Лёнька, весело топая в сенях, но я молчала, не желая выдавать своего испуга. Молчала и бабушка, погруженная в свои думы. Только вечером, уже перед самым ужином, когда за столом собралась вся семья, она тяжело, из самой глубины души вздохнула:

  — Ох!.. И горемычная же Катька…

  — Что, опять она приходила? — взволнованно спросила мама, откладывая ложку и переводя взгляд с бабушки на меня.
Бабушка ничего не ответила. Она лишь молча повернулась к святому углу, истово перекрестилась и ушла спать. Тревога не рассеялась, она просто притаилась в темноте деревенского дома.

А утром… Утром вся Ниновка дрожала от страха.

  — Катька повесилась! На своих воротах повесилась! — услышала я сквозь сон мамин испуганный, звенящий голос.

Мама каждое утро спозаранку ходила к колодцу за водой. Там, у деревянного сруба, все деревенские новости обычно просыпались раньше ниновских петухов. Вот и в это хмурое утро мамины ведра принесли в хату леденящую весть.

  — Господи! Да как же это… — запричитала бабушка Паша, хватаясь за грудь. — Ах, Катька, ах, горемычная! Всё же поддалась чертям!

  — Бабы у колодца кажуть, — мамин голос сорвался на шепот, — на кухне у неё на столе до сих пор стоят три рюмки. И на кажной по куску хлеба лежит…
Бабушка Паша резко замолчала. В хате повисла такая глухая, мертвая тишина, что я боялась даже пошевелиться под своим одеялом.

  — Три рюмки! С хлебом?! — бабушкин голос вдруг упал до страшного хрипа. — Это ж она с чертями пила… Господи, помилуй нас, грешных!

Бабушка тяжело упала на колени прямо в святой угол, лицом к иконам. Она истово крестилась, плечи её дрожали. Чуть позже она поднялась, вытирая слезы концом платка, и тихо, с глубокой скорбью добавила:

  — И помолиться за нее нельзя теперича. Не примет Господь. Аще кто сам себя погубит… Ох, грех-то какой большой будет!

Вся Ниновка потом еще долго, со страхом и оглядкой, переживала этот случай. Разговоры у колодца затихали, едва спускались сумерки. А мой старший брат Лёнька, пользуясь моим ужасом, часто в темноте перед сном с непонятной, ехидной улыбкой шептал мне с соседней кровати:

  — Заснёшь — Катюха придёт!...

Я натягивала одеяло до самых глаз, вглядывалась в темноту и видела перед собой черные, отрешенные глаза тети Кати и этот тяжелый, глухой стук стакана по деревянному столу. Наш дом на возвышенности продолжал стоять напротив проулка на хуторок, но та поздняя осень навсегда лишила меня прежнего детского покоя.