Зимняя музыка или арфа и Фея

Фото инет.


Мне было десять лет. В тот день мама задерживалась на работе в больнице, поэтому мне поручили важное взрослое дело — забрать младшего братишку Диму из детского сада. Мы вместе шли к маме. Зима стояла крепкая, мороз щипал щёки, а под ногами звонко хрустел снег.
Вдруг посреди привычного уличного шума мы услышали музыку. Звуки лились откуда-то сверху, из окон старого трёхэтажного дома. Сам дом казался нам, маленьким, невероятно высоким, почти великаном. Мы с Димой как вкопанные остановились на тротуаре. Музыка была ни на что не похожа: хрустальная, переливчатая, она буквально завораживала. Мы долго стояли на холоде, задрав головы, и никак не могли понять, что это за чудесный инструмент.
— Ладно, пошли вовнутрь, там теплее, — шепнула я брату, и мы решительно толкнули тяжелую дверь подъезда.
Мы поднялись на самый верхний, третий этаж — туда, откуда звуки доносились отчетливее всего. Там, на лестничной площадке, было хорошо: грели батареи, а музыка за тонкой деревянной дверью звучала ещё громче и прекраснее. Мы просто сели на корточки прямо под дверью и замерли. Время будто остановилось. Не знаю, сколько минут или часов мы так просидели, растворяясь в этих волшебных переливах.
Вдруг Дима подергал меня за рукав:
— Я в туалет хочу… очень.
Надо было что-то делать. Сердце ушло в пятки, но я набралась смелости и нажала на кнопку звонка.
Музыка резко оборвалась. Послышались легкие шаги, и дверь отворилась. На пороге стояла невероятно красивая женщина. На ней был струящийся шелковый халат, а по плечам рассыпались пышные, белые, кудрявые волосы. В полумраке подъезда она показалась нам самой настоящей сказочной феей.
— Здравствуйте, — мягко удивилась она, глядя на двух замерзших детей. — Вы что-то хотели?
— Здравствуйте! — робко начала я, сбивчиво подбирая слова. — Мы… мы уже очень долго сидим у вас под дверью и слушаем. Музыка такая прекрасная! Мы никогда ничего подобного не слышали и даже не знаем, что это за инструмент. Спасибо вам за неё огромное… А ещё… можно моему брату, пожалуйста, сходить к вам в туалет?
Женщина удивленно приподняла брови, а затем её лицо озарила добрая улыбка.
— Конечно, проходите скорее.
Так мы оказались внутри её квартиры. Нашу хозяйку звали Мила. Было заметно, что этот внезапный визит маленьких слушателей её взволновал и даже немного смутил — она то и дело поправляла халат и улыбалась. Чтобы развеять неловкость, Мила пригласила нас в комнату и снова села к инструменту.
Вот тогда мы её и увидели. Большую, золоченую, с тонкими струнами. Оказалось, что Мила — не просто  волшебница. Она была настоящей артисткой, играла в театре и преподавала в консерватории.
— Этот инструмент называется арфа, — объяснила она.
Мила провела пальцами по струнам, и внутри комнаты арфа зазвучала еще чище, глубже и объёмнее. У меня перехватило дыхание. Это было потрясающе. Очарованная, я подошла чуть ближе.
— А можно мне научиться играть так же красиво, как вы? — с надеждой спросила я.
Мила посмотрела на меня серьезно, но ласково:
— Этому учатся очень и очень долго, девочка. Нужно много, каждый день заниматься. И знаешь, арфа в наше время — инструмент редкий, особенный. Чтобы подступиться к ней, для начала тебе всё равно придется учиться играть на пианино. Нужно будет долго тренировать пальцы, развивать их беглость, изучать гаммы и сольфеджио. Это тяжелый труд.
Я всё прекрасно понимала. Редкость инструмента меня не испугала, а слова Милы только придали решимости.
— Я справлюсь, я буду заниматься! — упрямо повторила я. — Если вы согласитесь показать мне, как это делать.
Женщина ласково взглянула на меня, оценивая мою настойчивость, и сказала:
— Ну хорошо. Приходи ко мне завтра после школы. Посмотрим, какой у тебя слух.
Весь оставшийся день эта хрустальная музыка не умолкала у меня в голове. Мы пришли к маме в больницу, я помогала ей по мелочи, потом мы делали какие-то привычные домашние дела, но мысли мои были далеко. Вечером я долго не могла заснуть, ворочаясь в кровати. Перед глазами стояла прекрасная фея в шелковом халате, а в ушах звенели струны.
На следующий день, как и договаривались, мы с Димой снова стояли у её двери. С братом мы заключили строгий уговор: всё, что происходит здесь — это наш маленький и самый важный секрет. Маме пока ни слова.
В просторной квартире Милы, помимо золотой арфы, стоял огромный, величественный рояль. С него-то всё и началось. Мила села на банкетку, позвала меня к себе, и начался экзамен. Она нажимала на клавиши рояля, а я пыталась голосом точно попасть в ноты. Потом она ритмично стучать пальцами по лакированной крышке рояля, а я изо всех сил старалась в точности повторить этот ритм.
— А теперь отвернись, — мягко скомандовала она.
Я повернулась спиной, затаив дыхание, и мы повторили те же упражнения на слух. Сердце колотилось где-то в горле. В комнате повисла тишина. Мила внимательно посмотрела на меня и наконец с улыбкой произнесла:
— Да! У тебя хороший слух, ты сможешь играть.
Меня захлестнула волна невероятного, огромного счастья! Я готова была прыгать до потолка. Но радость тут же сменилась тревогой, когда Мила серьезно спросила:
— Но как же ты будешь заниматься дома? У тебя ведь нет пианино?
— Я что-нибудь придумаю, честное слово, придумаю! — горячо пообещала я.
— Хорошо, — кивнула Мила. — Будешь приходить ко мне два раза в неделю, заниматься будем по два часа. Но… это будет стоить двадцать пять рублей в месяц.
При этих словах меня словно пробило ледяным холодом. Двадцать пять рублей! В то время для нашей семьи это были огромные, почти неподъемные деньги. У мамы с финансами и так всё было очень напряжно, просить у неё такую сумму на мою внезапную мечту казалось невозможным. Но отступить теперь, когда мне сказали «ты сможешь», я просто не могла.
— Хорошо, — сглотнув ком в горле, твердо сказала я. — Я что-нибудь придумаю.
По дороге домой мы с Димой зашли в магазин за молоком и булкой. Возле дверей я заметила большую, выброшенную за ненадобностью картонную коробку.
— Димка, помогай, — скомандовала я.
И мы вдвоем, пыхтя от тяжести и неудобства, потащили эту коробку домой вместе с продуктами.
Придя в квартиру, я сразу же принялась за дело. Моя тайна требовала решительных действий. Я аккуратно разрезала картон, разложила его на полу и по линейке начала чертить клавиши. Одну за другой. Потом взяла черный карандаш и тщательно закрасила диезы и бемоли. Так у меня появилось мое собственное, первое в жизни пианино.
Не буду описывать, сколько часов я провела за этой картонкой, но это было потрясающе интересно. По вечерам, когда в доме всё стихало, я садилась за свое беззвучное пианино и изо всех сил «работала» пальцами, тренируя их беглость и запоминая правильную позицию. Звука, конечно же, не было. Но пальцы я настроить смогла — они послушно бегали по нарисованным клавишам.
А настоящую музыку я отвоевывала урывками. В нашей школе в спортзале стояло старое пианино. Каждый день на переменах, пока остальные ребята бегали по коридорам или отдыхали, я со всех ног летела туда. У меня было всего пятнадцать минут. Пятнадцать минут безумного счастья, когда мои «натренированные» на картонке пальцы наконец-то касались настоящих, звонких клавиш и извлекали из них живой, громкий звук...
Однажды в субботу — а в то время мы учились и по субботам тоже — привычный распорядок дня изменился. Мама была занята, и мне нужно было отвести Диму в школу, в «нулевой класс» — была тогда такая система подготовки малышей.
Приведя брата, я не ушла, а осталась в классе, чтобы помочь учительнице присмотреть за шумной детворой. Когда уроки закончились и у малышей началось свободное время, я набралась смелости, подошла к школьному пианино и тихонько попросила учительницу:
— Можно мне, пожалуйста, немного поиграть?
Она удивленно посмотрела на меня, но кивнула:
— Ну попробуй, поиграй.
Я села за инструмент. Мои пальцы уверенно легли на живые клавиши. Комнату заполнили звуки — те самые, которые я так долго репетировала в тишине по вечерам. Услышав музыку, малыши тут же бросили свои игрушки. Весь нулевой класс столпился вокруг меня, они смотрели на мои руки как на какое-то волшебство. Окрыленная их вниманием, я устроила для детей настоящую игру: я играла, мы вместе смеялись, пели и шумели.
Я была так увлечена, что совершенно не замечала, что происходит в коридоре. А там, за закрытой дверью класса, уже стояла моя мама. Взрослых внутрь до окончания занятий не пускали, и она просто ждала на  площадке. И слушала. Слушала, как кто-то в классе уверенно и красиво перебирает клавиши, даже не подозревая, чьи это руки.
Наконец занятия официально завершились. Учительница открыла дверь и пригласила ожидавших родителей войти. Мамы и папы шумной гурьбой зашли в класс, и кто-то из родителей, под впечатлением от услышанного в коридоре, громко спросил:
— Уважаемая, а кто это у вас сейчас так замечательно играл на пианино?
Учительница с улыбкой повернулась в мою сторону и указала на меня:
— Так вот же, девочка эта и играла!
Я сжалась под взглядами взрослых. Мама медленно повернула голову. На её лице сменилась целая буря эмоций: глубокое изумление, непонимание и ступор. Откуда? Когда её десятилетняя дочь успела научиться играть, если дома нет никакого инструмента? Она подошла ко мне. Взгляд её был строгим и растерянным одновременно.
— Дома поговорим, — тихо, но веско отрезала мама.
Всю обратную дорогу мы шли молча. Снег хрустел под сапогами, Дима семенил рядом, а между мной и мамой повисла тяжелая, звенящая тишина. Сердце у меня сжалось от страха.
Дома мы, как обычно, сели за стол. Я со страхом ждала грозы, но мама не злилась. Её просто переполняли эмоции, она была в глубочайшем шоке. Глядя ей в глаза, я поняла, что скрывать больше нечего, и на одном дыхании выложила всю историю: и про волшебную женщину Милу, и про наши тайные занятия, и про двадцать пять рублей.
Вот тут мама меня немного поругала.
— Как так можно? — качала она головой. — Это же взрослые дела, такие решения нельзя принимать тайком! Нужно было сразу мне всё рассказать.
Её взволновало то, что я взвалила на себя такой груз. Но с другой стороны, в её глазах читалось невольное уважение: она вдруг осознала, что все эти сложные, взрослые решения её десятилетняя дочь приняла сама, проявив невероятную твердость характера.
Немного остыв, мама тихо попросила:
— Ну покажи…  покажи... То где ты занимаешься?
Я отвела её в комнату и достала из-за шкафа свою тайну — разрезанную картонную коробку с клавишами, кривовато расчерченными по линейке и бережно раскрашенными черным карандашом. Мама долго смотрела на этот картон, её лицо дрогнуло, и в глазах блеснули слезы. Вид этой самодельной коробки окончательно растопил её сердце.
На следующий урок к Миле мы пошли уже втроем. Мама долго и горячо благодарила нашу «фею» за чуткость и сразу же заплатила нужные деньги. А еще через неделю произошло настоящее чудо. Мама где-то перезаняла, залезла в долги, но купила мне подержанное пианино.
Оно было прекрасным! Старинное, покрытое черным лаком, а по бокам у него красовались резные канделябры — изящные подсвечники, от которых веяло настоящей театральной магией. На следующий день пришел настройщик. Он долго колдовал над инструментом, а потом повернулся к нам и восхищенно сказал:
— Инструмент просто великолепный! У него чугунная дека, немецкое качество. Звук будет изумительный, глубокий. Вам очень повезло.
Так началось мое официальное музыкальное детство. Конечно, по настоящим клавишам было гораздо приятнее играть, чем по беззвучному картону. Теперь я отчетливо слышала каждую ноту. Иногда я даже пыталась сочинять что-то свое, робко подбирая первые импровизации. Дима тоже крутился рядом — порой он подходил и с любопытством нажимал на клавиши, но иногда музыка ему страшно надоедала. Тогда он, поддавшись детской ревности, подбегал и в сердцах со злости стучал по ним маленькими кулачками.
А когда в квартире никого не было и наступала полная тишина, я садилась к инструменту, нажимала одну-единственную клавишу и долго-долго слушала, как звук медленно угасает в комнате. От этого чистого, растворяющегося в воздухе эха я получала какое-то особенное, ни с чем не сравнимое удовольствие. Мои пальцы наконец-то обрели свой настоящий голос. Я занималась взахлеб, и Мила искренне радовалась моим успехам.
Это были два года абсолютного, чистого, звенящего счастья. Время, когда казалось, что весь мир лежит у моих ног, а музыка будет звучать вечно.
А потом всё оборвалось. Внезапно я сильно заболела и попала в больницу. Врачи долго проводили обследования, хмурились, листая медицинскую карту, и наконец вынесли суровый, не подлежащий обжалованию диагноз. Мне строжайшим образом запретили любого рода нагрузки — и физические, и эмоциональные. А многочасовые занятия музыкой требовали колоссальных сил. Нам сказали чёткое и беспощадное: «Нельзя».
Вот так… Два года счастья — и полный, глухой запрет. Пианино с канделябрами замолчало. Но и сейчас, спустя много лет, когда на улице пахнет морозной зимой, я закрываю глаза и отчетливо слышу хрустальные переливы арфы, доносящиеся с третьего этажа высокого старого дома. И знаю, что та маленькая девочка внутри меня всё еще продолжает играть. А самое главное слышать эту музыку