Молодильные яблоки

( Страшилки для взрослых. Рассказ родился у меня в голове, когда я варила варенье из  яблок из своего сада)
В одном небольшом городке, в тесной однокомнатной квартире, жила бывшая учительница. Однажды Нине Петровне до боли захотелось яблочного варенья. В свои семьдесят два года она точно знала: «Антоновка» должна быть с кислинкой, а сахар — строго по весу.
Торопливо собравшись, она отправилась на базар.
В самом дальнем углу, где обычно торговали сушеными травами и странными кореньями, сидела древняя старуха. Её лицо напоминало печёное яблоко — всё в глубоких, как овраги, морщинах. Перед ней стояло ведро яблок. Плоды светились: не просто блестели от полировки, а словно излучали мягкий, розоватый свет изнутри, сквозь тонкую, почти прозрачную кожицу.
Нина Петровна, как завороженная уставилась на яблоки.
— Бери, милая, — прошамкала торговка, не поднимая глаз. — На заготовки. Самое то. Уступлю.
Пенсионерка  купила ведро яблок, не торгуясь.
Дома, на кухне, она высыпала плоды в таз. Яблоки пахли не садом, а чем-то забытым: первым снегом, грозой и тем самым чувством, когда тебе восемнадцать и вся жизнь впереди. Она начала чистить их для варенья. Нож легко входил в мякоть, белую, как первый снег. Женщина не удержалась и откусила кусочек, потом ещё и ещё… Вкус был ошеломляющим — сладкий, с едва уловимой ноткой мёда и чем-то горьковатым, напоминающим то ли полынь, то ли миндаль.
Порезав почти всё  плоды для варенья, засыпала их сахаром, а три яблока оставила целыми.
    На следующее утро Нина Петровна проснулась от того, что ей стало неуютно в собственной ночной рубашке. Подойдя к зеркалу, замерла. Морщины на шее разгладились. Кожа, ещё вчера дряблая, натянулась, приобретя фарфоровую белизну. Она коснулась лица — оно было упругим. В ужасе женщина отпрянула: это было невозможно.
Весь день  провела в оцепенении, позабыв о варенье. А к вечеру, поддавшись странному, почти животному голоду, снова потянулась к яблоку. Она съела одно, потом второе… и последнее.
Утром  бывшая учительница не узнала себя в зеркале. На неё смотрела женщина лет тридцати пяти. Глаза, потускневшие от старости, снова стали ярко-синими, а волосы, привычно седые, отливали густым каштановым цветом.
Она вышла на улицу. Соседи смотрели сквозь неё, не узнавая. Она чувствовала себя богиней, но внутри рос холод.  Заметила, что перестала чувствовать запахи еды. Ей не хотелось ни чая, ни хлеба. Только хотелось этих необычных яблок.
     Сначала это была эйфория: ушла вечная ноющая боль в коленях, расправились морщины, словно кто-то невидимый разгладил пергаментную кожу утюгом. Она крутилась перед старым трюмо, примеряя платья, пылившиеся в шкафу много десятилетий. Но к вечеру возник страх — страх снова стать дряхлой, немощной, увядающей.
Рано утром  вернулась на базар. Она должна была найти ту старуху и купить ещё этих фантастических плодов. Но на месте, где та сидела, стояла лишь пустая корзина, а на дне её лежала сухая, чёрная, как уголь, кожура.
— Вы сегодня видели  старушку с яблоками? — спросила она у торговок.
— Нет… Она здесь впервые появилась. Ни с кем не заговаривала, не знакомилась, — ответили те.
Вернувшись домой, Нина Петровна  посмотрела на огрызки от яблок Она поняла, что попала в западню и  что это была сделка с самим дьяволом. Чувствовала, как внутри что-то меняется: тело становилось моложе, но вместе с тем — призрачнее. Руки сделались почти невесомыми, а голос стал тихим, как шелест листвы.
Когда через неделю социальные работники, обеспокоенные долгим молчанием подопечной, вскрыли дверь, квартира оказалась пуста. На столе стоял таз с яблоками, засыпанными сахаром, и почерневшие огрызки.
 Социальные работники переглянулись. В комнате пахло не гнилью или пылью, а странным, приторно-сладким ароматом позднего лета и озона, какой бывает перед самой страшной грозой. Старшая из них, женщина с суровым лицом, подошла к столу и коснулась пальцем серого налета, оставшегося от огрызков. Пыль тут же взметнулась вверх, закружилась в солнечном луче, словно крошечный смерч, и бесследно растворилась в воздухе.
— Странно, — прошептала она, оглядываясь. — Вроде бы и вещи на месте, и одежда в шкафу, а такое чувство, будто здесь никто никогда и не жил.
Её напарница, молодая девушка, поёжилась и указала на окно. Оно было распахнуто настежь, хотя на улице стоял сентябрь,  ледяной ветер должен был выстудить квартиру до состояния ледника. Но в комнате было тепло — неестественно, душно.
На пыльном паркете, прямо под окном, отчетливо виднелись следы. Не человеческие ступни, а легкие, почти невесомые отпечатки босых ног, которые вели от стола к подоконнику и обрывались там, где начиналась пустота.
Ветер внезапно стих. В тишине квартиры отчетливо послышался звук — тихий, сухой шелест, похожий на смех листвы, кружащейся в осеннем парке. Социальные работники попятились к выходу.
Дверь захлопнулась сама собой, оставив их в коридоре. Больше в эту квартиру никто не заходил — ключи просто перестали подходить к замку, а само жилье вскоре исчезло из всех реестров, будто его никогда и не существовало на карте города. Осталась лишь легенда о старушке, которая купила себе вечность, расплатившись за неё собственной тенью.