Почему китайские свиньи умнее олигарха

I

Тут надо сразу сказать, кто я такой, иначе будет непонятно.
Я человек образованный. Институт закончил, кандидатскую защитил. Работаю в отраслевом институте, читаю лекции, пишу заключения. И, между прочим, в вине разбираюсь — не как сомелье в ресторане, а как человек, который тридцать лет ездил в командировки и не всё там пил казённое.
Так что когда я говорю «вино не то», это не каприз неуча. Это заключение.
И вот позвал меня в гости Пётр Петрович.

II

Знакомы мы были шапочно, по одному делу, где он был заказчиком, а я — тем, кто объяснял, почему так нельзя. Объяснял долго и без успеха. Но, видимо, объяснял вежливо, потому что в конце он сказал:
— Приезжайте. Посмотрите, как люди живут.
Я и поехал. Из любопытства, не скрою. У человека, который всю жизнь изучает, как устроены вещи, любопытство — это профессиональное.

III

Дом на Рублёвке. Десять миллионов долларов — цифра не моя, её называют в посёлке, и, судя по тому, что я увидел, цифра не завышена.
Ворота открываются. Дальше — аллея. Не дорожка, а именно аллея, с деревьями, которым, чтобы так стоять, нужно лет сорок и садовник с образованием.
И вот на этой аллее стоит машина.
Я, признаться, остановился.
Это не автомобиль в том смысле, в каком я это слово употребляю. Это изделие. Кузов вытянут, как у лодки, обводы такие, что рука сама тянется, но трогать нельзя — оставишь след. Краска не просто чёрная: она глубоко чёрная, как хороший кофе, и в ней отражается всё небо целиком, вместе с облаками.
Колёса — я таких не видел. Диски в два цвета, с тонкими спицами, и видно, что каждая спица сделана отдельно человеком, который знает, зачем.
Рядом — вторая. Дальше — третья. Я спрашиваю:
— А сколько их всего?
Он отвечает с достоинством:
— Двенадцать.
— И вы на всех ездите?
Он посмотрел на меня несколько удивлённо. Как на человека, который спросил, читает ли он все книги в библиотеке.
И я, к своему стыду, понял, что вопрос мой был глупый. Не потому, что глупо спрашивать. А потому, что здесь на такой вопрос не отвечают. Здесь не про то разговор.

IV

Про каждую он мне назвал марку. Все двенадцать.
Я, само собой, названий не запомнил — я в них не разбираюсь и не стыжусь. Но запомнил одно обстоятельство: про каждую он говорил не «хорошая», а «такая-то». Как будто марка объясняет всё остальное.
И вот я вам скажу крамольную вещь, которая пришла мне тогда же, на аллее.
Ежели человек не разбирается в машинах, а покупает их по названию, — то он покупает не машину. Он покупает слово. А слово, между нами, ездит плохо.
Потом я эту мысль проверил на всём доме.

V

Дальше — мебель. И тут интересно.
Мебель была хорошая. Я в этом понимаю немного, но немного всё же понимаю: у меня в семье была старая горка, и я знаю, чем красное дерево отличается от того, что красным притворяется.
Так вот: мебель была настоящая. Гарнитуры из цельного дерева, инкрустация, бронза, всё как полагается. Стулья тяжёлые. Такой стул, между прочим, одной рукой не сдвинешь, а ежели сдвинешь, он по паркету не поедет, а скажет своё.
И вот я хожу, смотрю и замечаю одну вещь, которая меня сильно задела.
Мебель стояла не там, где ей надо стоять.
Ну как объяснить. Вот есть кресло. Хорошее кресло, английское, видно, что ему лет сто. Ему бы стоять у камина или хотя бы у окна. А оно стоит посередине зала, развёрнутое к двери, как будто ждёт фотографа.
Или комод. Комод прекрасный. Только придвинут к стене так, как ставят шкаф в раздевалке: чтобы не мешал ходить.
Я не выдержал, спросил:
— А почему комод здесь?
Пётр Петрович посмотрел на комод. Потом на меня. И сказал:
— Так дизайнер поставил.
Вот и весь разговор.
И я вам скажу, что вот эти три слова — «дизайнер поставил» — объясняют в этом доме всё. Решительно всё. И машины, и мебель, и кошку, и шоколад.

VI

А про кошку вы уже догадались, потому что я сказал раньше времени. Хорошо. Скажу теперь честно.
Кошка была лысая.
Не то чтобы она облезла. Нет. Она была лысая по породе. И порода была особенная, египетская, и стоила эта кошка, как мне потом сказали, как кусок этого самого дома. Я, признаться, не поверил, а потом проверил — и правда, такие деньги.
И вот эта кошка сидела на спинке кресла, которое стояло не там, где надо, и смотрела на меня с таким видом, будто она-то как раз всё понимает и её это не касается.
Я к ней подошёл.
Она посмотрела. Отвернулась. Есть не попросила.
И я вам скажу — я ей тогда даже позавидовал. Не породе, не деньгам. А вот этому её равнодушию.
Потому что кошка, она ведь никакой породы не знает. Она не знает, что она египетская. Ей это не сообщили. Её купили за большие деньги, а она про это не в курсе и на спинке кресла сидит, потому что там тепло.
И вот тут я задумался: а кто из нас двоих лучше живёт? Я, который всё понимает и по этому поводу расстраивается, или она, которая ничего не понимает и в ус не дует?
Потом я дома смотрел на свою кошку — обыкновенную, полосатую, беспородную, — и думал: а ведь моя-то, между прочим, в тысячу раз счастливее. Потому что её никто не выбирал. Её просто взяли. И ей поэтому не надо соответствовать ничьему представлению о том, какая она должна быть.
Кошка, граждане, знает, что она кошка. И большего ей не требуется. А вот человек не всегда знает, что он человек.

VII

Ну и мебель, и кошка — это всё так. А дальше была баня.
Заходим. И вот тут я, честно, оценил. Парная сделана правильно: печь, камни, полки на разной высоте, вентиляция — вот это вот всё, что отличает парную от комнаты, где просто жарко.
И бассейн. Двадцать метров, с противотоком. Вода не хлорированная, а обработанная как надо, потому что от хлорки стекло потеет.
А окна — витражи. Настоящие, свинцовые перемычки, цветное стекло. И я, как дурак, полез смотреть клеймо.
Клеймо было французское.
Я потом узнал: их и правда привезли из Франции. Мастерская старая, всё настоящее.
И вот тут я задумался.
Потому что витраж — вещь хорошая. В соборе. Или в гостиной, где от него на паркет ложится цветное пятно, и человек, проходя мимо, невольно замедляет шаг.
А здесь витраж стоит в помещении, где человек моется. Причём снаружи его не видно — забор, деревья. То есть это окно, через которое видит только тот, кто внутри.
Человек заказал во Франции, привёз, установил, оформил — и поставил в то место, где на него смотрит только он сам и, может быть, кошка.
С одной стороны — красиво.
А с другой стороны — зачем? Ведь сюда, в парную, никто не приходит смотреть. Сюда приходят мыться.
И я тогда в первый раз подумал то, что потом подтвердилось до конца. Что этот дом — не для жизни. Этот дом — для показа. Только показывают его почему-то в тех местах, куда гостей не приглашают.

VIII

Обед накрыли в малой столовой, где помещается человек двадцать.
И вот тут, граждане, настал мой момент.
Мне налили вино. Я взял бокал, повертел его, посмотрел на свет. Потом понюхал. Потом отпил маленький глоток и подержал во рту.
И я вам доложу: вино было хорошее. По-настоящему хорошее. Не «дорогое» — хорошее. Такого сорта, когда вино пахнет не фруктами, а землёй и камнем, и когда вкус держится долго, а послевкусие не сходит минуту.
Я, не удержавшись, сказал:
— Пино нуар. Бургундского типа. Только не Бургундия.
Пётр Петрович аж брови поднял.
— А вы разбираетесь.
— Немного. Но тут немного и не надо. Тут всё написано. Земля чувствуется.
Он оживился.
— Три тысячи четыреста евро, — сказал он.
— Хорошее вино, — сказал я.
Так у нас и вышло. Он мне — цену, я ему — вино. Два человека, каждый в своём.
И вот что я вам скажу. Тут он попал. Впервые за весь вечер он попал по существу. Вино действительно стоило этих денег, и стоило их не потому, что на нём написано, а потому, что внутри у него то самое пино, с того самого склона.
И вот это я запомнил. Понимаете? Запомнил, что он может попасть.
Только попал он в том единственном месте, где цена и качество совпадают. А весь остальной дом был другим.

IX

После обеда он мне показывает яхту. Не саму — она в Монако. Показывает на телефоне.
Видео снято с дрона, и иначе не снимешь: такую вещь в кадр не влезает. Корпус белый, длинный, с несколькими палубами. На корме бассейн. Не тот, в доме, а свой, на яхте. Стекло в палубах такое, что видно насквозь. Внутри всё как в гостинице: диваны, светильники, лестница.
Дрон облетает, и на секунду в кадре видно, как на палубе стоит человек в белом и вытирает стакан.
— Вот, — говорит Пётр Петрович, — четыре этажа. Вертолётная площадка. Экипаж двенадцать человек.
Я смотрел внимательно. Мне было интересно: там, где столько стоит, там всегда что-то не так.
И я увидел.
Ближе к корме, у самого борта, на палубе лежит большой серый ящик. Пластиковый. Такой, знаете, обычный. Ящик, в каких перевозят рыбу или, скажем, инструмент.
Он там стоит, на этой яхте. И никто его не убрал. Дрон летит именно так, что он виден.
— А ящик это что? — спрашиваю.
Пётр Петрович пригляделся. Пожал плечами.
— Принадлежности какие-то.
И вернулся к вертолётной площадке.
А я подумал вот что. Человек платит за яхту такие деньги, что в них уже входит всё. А всё — это не только мрамор. Всё — это и то, что на палубе не лежит серый ящик. Только вот про ящик никто ему не сказал. И он его не увидел, потому что смотрел на площадку.

X

А потом он достал шоколад.
Вот тут всё и сошлось.
Коробка была не то чтобы большая. Она была плотная. Тёмное дерево, сверху сатин, по крышке золотом — какая-то башня и надпись на двух языках.
Швейцарский.
И вот надо вам видеть, как он на неё смотрел.
Он не любовался шоколадом. Он любовался коробкой. Держал её двумя руками, поворачивал так, чтобы свет ложился на золото. Поднёс к окну. Отставил. Опять поднёс.
И сказал:
— Глядите. Нет, вы гляньте. Это же произведение искусства.
Я сказал:
— Красиво.
— Это швейцарский шоколад, — сказал он с нажимом, как будто объяснял мне географию. — Понимаете? Швейцарский. Там, между прочим, не просто так. Там школа.
— Школа, — говорю.
— Мне его привезли. Из Цюриха. Прямо оттуда.
И вот тут я сделал то, что делать в гостях, в общем-то, не принято.
Я взял коробку и перевернул её.

XI

На донышке был мелкий текст.
Два столбика. Первый — состав. Второй — пищевая ценность на сто граммов.
Я, признаться, читал его довольно долго, потому что слог у швейцарцев не наш. Но я человек привычный. Я двадцать лет читаю чужие заключения и знаю: главное не то, что написано крупно, а то, что написано мелко.
И вот что я там прочитал.
Какао-масло. Сахар. Какао тёртое. Ароматизатор идентичный натуральному — ванилин. Эмульгатор. Цикорий. Сухое молоко. И ещё что-то, чего я с ходу не выговорил.
Ванилин, граждане. Не ваниль.
Цикорий. Не корица.
И какао, если судить по тому, что там написано по сортам, — самое дешёвое. Низкосортное. То, что берут не за вкус, а за то, что оно есть.
Я, признаться, даже не ожидал. Я думал, там будет по крайней мере прилично. Нет. Там было именно то, что бывает в самом дешёвом шоколаде, который продают у нас в переходах. Только там это стоит сто рублей и называется «шоколадный продукт», а здесь это стоит как крыло от самолёта и называется «традиции Швейцарии».
Вот, значит, в чём разница.
Я поднял глаза.

XII

Пётр Петрович смотрел на меня. И вот как он смотрел — это надо было видеть.
Он смотрел на меня не как на гостя. Он смотрел на меня, как смотрят на человека, который в ресторане громко сказал официанту, что его обсчитали.
То есть с этаким холодным интересом. Мол, хорошо, посмотрим, кто тут у нас такой.
— Ну что? — говорит.
Я и сказал:
— Пётр Петрович. А вы знаете, что тут состав-то неважнецкий?
И вот тут он сделал такое лицо, что я, признаться, ожидал худшего.
А он ничего. Он только перевёл глаза с меня на коробку. Потом опять на меня. И сказал медленно, с расстановкой:
— Как это — неважнецкий?
— А вот так. Тут ванилин. Не ваниль. Ванилин. И цикорий. И какао самое дешёвое.
Он взял коробку из моих рук. Повертел её. Посмотрел на крышку — на золото, на башню, на два языка.
И поставил обратно на стол.
— Это швейцарский шоколад, — сказал он.
— Швейцарский, — согласился я.
— Мне его привезли из Цюриха.
— Из Цюриха.
— Он стоил таких денег, что вы, извините, за год столько не заработаете.
— И это верно, — говорю.
Он посмотрел на меня ещё раз. И вот тут я увидел у него на лице не обиду. Недоумение. Вот этакое огромное, детское недоумение, как у человека, которому сказали, что земля круглая.
И он сказал:
— Меня обманули.
Не «вы ошибаетесь». Не «это вы бросьте». А вот так, прямо:
— Меня обманули.

XIII

Я, признаться, ждал другого.
Я ждал, что он сейчас начнёт говорить: а вы кто такой, а вы сами-то понимаете, а у вас образование, а вот я в девяносто первом... И я к этому был готов. У меня даже ответов было припасено штуки три.
Но он сказал другое.
— Меня обманули, — повторил он. — Понимаете? Они думали, что я не посмотрю.
Он встал. Прошёлся по комнате. И вот тут я, наконец, увидел того Петра Петровича, про которого ходили слухи по посёлку. Потому что человек, который полжизни прожил в девяностые и остался при своих, — он ведь не по-доброму помягчел со временем. Он только выучил, что улыбку надо держать.
— Дайте мне этот ваш... — он поискал слово, — состав.
Я ему показал. Он наклонился, посмотрел, пошевелил губами. Читал он, надо сказать, грамотно: видимо, в институте учили не зря.
— Ванилин, — сказал он вслух. Потом: — Цикорий.
И тут лицо у него стало такое, которое бывает у человека, когда он в ресторане получил счёт и в счёте стоит лишний ноль. То есть не злоба. А именно вот это самое: я им покажу.
— Охраны у меня пятьдесят человек, — сказал он не к месту.
Я говорю:
— При чём тут охрана?
— При том, — говорит. — Я двадцать лет назад такое прощал? Да я им...
Он не договорил. Но я понял, что там было бы дальше.

XIV

И вот тут я допустил ошибку, которую допустил бы на моём месте всякий человек с образованием.
Я решил ему объяснить.
Я, видите ли, подумал: вот человек, который не знает, что состав надо читать. Надо ему показать, до чего это доходит. И я показал. Не по злобе, а по привычке. Я ведь лекции читаю. Мне это, извините, как пить дать.
Я сказал:
— Пётр Петрович. А знаете, что вы сейчас едите?
Он посмотрел на меня.
— Шоколад.
— Нет, — говорю. — Вы едите не шоколад. Вы едите то, что едят свиньи в Китае.
И вот тут я обязан сказать, что он не оскорбился.
Он засмеялся. Легко так засмеялся, от души.
— Свиньи? — говорит. — Это вы мне сейчас про свиней?

XV

— Про свиней, — говорю.
Я поставил бокал, потому что когда объясняю, мне надо что-нибудь поставить. Взял салфетку, положил перед собой.
— Есть в Китае такая ферма. Провинция Хубэй, город Эчжоу. Свиньи живут в двадцать шесть этажей.
Он засмеялся опять.
— Да ну.
— Честное слово. Двадцать шесть этажей, лифты, датчики, вентиляция. Свиноматки на третьем этаже, рожают на четвёртом, выше поросята растут. Один человек обслуживает тысячу двести голов.
— И что?
— А то, что этих свиней кормят шоколадом.
И вот тут он поперхнулся.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Кондитерский брак. Битые плитки, обрезки, всякое такое, что в магазин не пошло. И знаете, что самое интересное?
— Что?
— Они эти плитки не по обёртке берут. Они берут по составу.
Пётр Петрович не понял.
— То есть?
— А то. У них там агроном. У них там всё посчитано. Сколько энергии, сколько жира. И сколько теобромина. Это такая штука, из какао, она свинье вредная. Норма — двести миллиграммов на килограмм корма, не больше. И эту норму они держат.
— Ну и что?
— А то, — говорю, — что свинья, она ведь в составе не разбирается. За неё разбирается агроном. Хозяин за свинью отвечает по составу. Свинья ест то, что ей присудили, и не спрашивает, красиво ли это.
Пётр Петрович молчал.

XVI

И вот тут я, вместо того чтобы остановиться, нанёс второй удар. Я, знаете, к нему шёл весь вечер.
— Есть там ещё один человек, в Австралии. Фамилия де Брюин, хозяйство Mayura называется. Он тоже кормит скот шоколадом. Только это не свиньи.
— А что?
— Вагю.
— Чего?
— Мясо такое. Стейк.
Он оживился. Наконец-то про дорогое.
— Сколько?
— Не торопитесь, — говорю. — Сначала я вам объясню, что это такое.
Я взял салфетку, нарисовал на ней что-то, потому что мне, когда объясняю, удобно чертить.
— Вагю — это корова, у которой жир не снаружи, а внутри, между волокнами. Мраморность называется. И весь фокус в том, что этот жир плавится не при пятидесяти градусах, как у обыкновенной коровы, а градусах при тридцати трёх. То есть почти при температуре человеческого тела. От этого и получается, что оно во рту тает.
Он кивнул. Он это, видимо, пробовал, но не знал, откуда берётся.
— А чтобы этот жир был, — говорю я, — корову держат не семьдесят дней на откорме, как обыкновенного бычка, а четыреста. Иногда шестьсот. Она съедает за это четыре тонны корма. Представляете, сколько это стоит?
— Ну и?
— А вот и шоколад. Шоколад даёт сахар, а сахар даёт этот самый жир. И его добавляют не потому, что красиво. А потому, что считается. Два килограмма в день на голову к концу откорма. И партию проверяют.
— Сколько же это стоит?
— Мясо?
— Мясо.
— А вот тут, — говорю, — и вся суть. Мясо вагю стоит три тысячи фунтов за килограмм.
Он аж привстал.
— Что?!
— Три тысячи фунтов, — говорю. — Английских. За килограмм. Это, ежели по-нашему, где-то двести сорок тысяч рублей за килограмм. И вот, представьте, есть люди, которые не то чтобы им это по карману приходило. Заказывают самолётом. Прямо в Австралию, или там, в Ирландию. Летит двадцать часов, а мясо в ящике, в холоде. И привозят. И вот они платят три тысячи за килограмм и не жалуются.
Он задумался.
И тут я нанёс третий удар. Я, знаете, уже не мог себя остановить.
— А теперь, Пётр Петрович, положите рядом. Вот ваша коробка. Вот вагю. И вот свинья в небоскрёбе. И скажите мне: кто из вас троих знает, что он ест?
И вот тут в комнате стало тихо.

XVII

Он молчал.
Потом сказал:
— Это вы меня сейчас с кем сравнили?
— С кем надо, — говорю.
И вот тут произошло то, чего я, признаться, не ожидал.
Он не рассердился.
Я, сказать по-честному, приготовился к тому, что он встанет и позовёт охрану. Или скажет что-нибудь про моё образование и про то, кто я вообще такой. И я к этому был готов, у меня и ответ был.
А он сделал другое. Он посмотрел на меня долгим взглядом и сказал:
— А знаете, что я вам скажу?
— Что?
— Я вам не верю.
Я опешил.
— В смысле — не верю?
— В том смысле, — говорит, — что этого не может быть.
— Чего не может быть?
— Свиней в двадцать шесть этажей, — сказал он спокойно. — Не бывает так.
— Пётр Петрович, это ферма. Она существует. Я читал...
— Мало ли кто что читал, — сказал он. — Вот мне про это никто не говорил. У меня люди серьёзные. Они бы знали.
И вот тут до меня дошло.

XVIII

Он не потому не верит, что это неправда. Он не потому не верит, что сказал один гость.
Он не верит потому, что никто из его людей про это не говорил.
Вот и всё. Вот и вся его проверка. Не книги, не статьи, не специалист. А вот это: ежели в его окружении такого не говорят — значит, этого нет.
— А вагю? — спрашиваю.
— Что вагю?
— Вы про вагю слышали?
Он подумал. И сказал честно:
— Не слышал.
— А это, между прочим, известная вещь. Его в Азии едят, в Европе, в Америке.
— Может, и едят, — сказал он. — Только у меня в окружении такого не едят.
И вот тут он меня добил. Спокойно так, без всякого нажима:
— У меня люди серьёзные. Они, знаете, не по этим делам. Они котлету едят. И ничего.
Я говорю:
— Так это же не про котлету. Это другое совсем.
— А вы попробуйте моим людям это расскажите, — говорит он и усмехается. — Они вас быстро на место поставят.
И вот тут я и понял, что весь мой вечер пошёл прахом.

XIX

Потому что вся его жизнь — это зеркало.
Он смотрит на тех, кого считает большими, и делает так же. Они котлету — и он котлету. Они про вагю не знают — и он не знает. Они не читают составов — и он не читает.
Не потому, что он глупый. Он, между прочим, институт закончил, двенадцать машин держит, договоры на сорок страниц читает, подвох в смете видит с первого взгляда.
А потому, что ежели он начнёт читать составы, то он уже не такой, как они. А быть не таким, как они, для него хуже, чем быть обманутым.
Вот и вся арифметика. Человек платит за шоколад такие деньги, что мне за год не заработать, а внутри у него ванилин. И он это теперь знает. И что?
А ничего. Он уже начал думать, как это объяснить своим. Потому что ежели он прочитает состав вслух — над ним смеяться будут.
XX
Вот почему свинья умнее. Ей агроном читает состав, и она хотя бы знает, что ест. А он может прочитать сам — и не читает. Свинья не выбирает быть глупой. А он выбирает.
И я тут вот что ещё понял, и это уже не смешно.
Его обманули не швейцарцы. Швейцарцы в Цюрихе, они, может, вообще не знают, кому продают. Они делают свой шоколад и кладут его в свою коробку — это их ремесло, и они его делают честно, по-своему.
Его обманули те, кто ему эту коробку привёз. Вот эти, которые сказали: «Из Цюриха. Прямо оттуда». Они ведь не могли не знать. Они держали её в руках, они видели донышко. Они не читали. Но они знали, кому несут.
И они несли её ему не потому, что он любит шоколад. А потому, что они считали его человеком, который не посмотрит.
Они, стало быть, его за свинью и держали. Только свинья, если разобраться, не виновата, что не читает, — ей читают. А он-то читать умеет.

XXI

И вот тут он и сказал ту фразу, которую я запомнил на всю оставшуюся жизнь.
— А вы, — говорит, — не расстраивайтесь. Вы вот мне доказали. Хорошо. А я всё равно ничего не поменяю.
— Почему?
— А потому, — сказал он, — что мне не шоколад нужен.
— А что?
Он пожал плечами. Как человек, которому объяснять — себя не уважать.
— Ну как что. Приходят люди. Я ставлю. Они едят. Говорят: о, швейцарский. Ну и всё.
— И вам от этого?
— Мне ничего, — сказал он. — Им приятно. Мне приятно, что им приятно. Всё.

XXII

— А ежели они прочитают? — спросил я.
Он посмотрел на меня, как на ребёнка.
— А кто из них прочитает? Они же не читают. Они же гости.
Вот и весь разговор.
И тут же он, спохватившись, добавил:
— Да я не про этих. Я вообще. Мне-то что. Мне вот вы сказали — я и узнал. Спасибо.
Он даже головой кивнул. Вежливо так.
Я говорю:
— Пожалуйста.
— Только вы это... — он помолчал, подбирая слово, чтобы не обидеть, — не рассказывайте никому. А то пойдут разговоры.

XXIII

И вот тут я понял, что это, пожалуй, самое честное, что он за весь вечер сказал.
Он не просил меня молчать из стыда. Он просил не портить товар. Потому что швейцарский шоколад в этом доме — не еда. Это репутация. А репутация, как известно, дороже.
Он встал.
— Охраны у меня пятьдесят человек, — сказал он снова, уже спокойно, как бы для порядка. — Я двадцать лет назад такое прощал? Да я им...
— Кому — им?
— Да этим, — сказал он и кивнул на коробку. — Швейцарцам.
— А что вы им сделаете? Они в Цюрихе.
Он задумался.
— Ничего, — сказал он наконец. И засмеялся. — Ничего я им не сделаю. Они в Цюрихе.
И вот тут он засмеялся так, что я, признаться, тоже засмеялся. Потому что это была единственная честная фраза за весь вечер: человек, у которого пятьдесят охранников, ничего не может сделать швейцарской кондитерской фабрике. И он это понимает. И смеётся.
Потом он перестал смеяться и сказал:
— А ежели бы они тут были...
— То что?
— То поговорили бы, — сказал он. И добавил: — По-своему.
Я не стал уточнять, по-какому. Я и так понял.

XXIV

Я собрался.
Он проводил меня до машин. Стоял, смотрел, как я сажусь. Я, признаться, не сразу нашёл, за что взяться, — у меня машина попроще.
И тут он мне крикнул:
— Шоколад-то возьмите!
— Не возьму.
— Почему?
— Потому что мне шестьдесят два года и мне сахар нельзя.
Он засмеялся и махнул рукой.
А я уехал.

XXV

И домой я приехал, сел на кухню. Жена спрашивает:
— Ну как?
— Никак, — говорю.
— Что, плохой человек?
— Хороший, — говорю. — Просто ему не шоколад нужен.
Она подождала. Потом спрашивает:
— А что ему нужно?
И я, знаете, не сразу нашёл, что ответить. Потому что сказать «упаковка» — это слишком просто. А точнее не скажешь.
— Чтобы все видели, — говорю.
Она кивнула.
— Ну, так это со всеми так, — сказала она. — Ты вот тоже, когда гости приходят, коньяк достаёшь, который тебе на юбилей подарили.
Я говорю:
— Это другое.
— Конечно другое, — сказала она. И ушла.

XXVI

И вот сижу я, граждане, на кухне, и думаю: а ведь она права.
Я ведь тот коньяк и правда достаю. Только когда гости приходят. И сам не пью. Мне его, признаться, и не хочется. А достаю.
И что мне с этим делать? Ничего. Достану и в следующий раз.

XXVII

Разница, впрочем, одна есть.
Я тот коньяк хоть раз в жизни, да прочитал. И знаю, что там внутри. И знаю, что мне его подсунули не как сокровище, а как подарок от людей, которые меня любят.
А он свою коробку так и не прочитал. И не прочитает.
И вот это, пожалуй, единственное, что я могу сказать про всю эту историю.
Он её не прочитает.
Не потому, что не сумеет. А потому, что ему это не нужно.
А свиньи в Китае её читать не могут. Им её агроном читает. И они, сказать по совести, живут спокойнее.