Успешная зажировка

Пётр Семёнович включил телевизор с той скромной целью, с какой включают его все порядочные люди после ужина, то есть просто так. На научно-популярном канале шёл фильм о бурых медведях. Огромный зверь с сосредоточенным видом объедал малинник, и делал он это с таким усердием, будто сдавал годовой отчёт.

— Осень — решающий период в жизни медведя, — сообщил диктор голосом, каким обычно объявляют победителей олимпиад. — Начинается зажировка. От того, насколько успешной будет зажировка, зависит, переживёт ли животное зиму.

Пётр Семёнович отложил пульт.

«Зажировка», — повторил он про себя. Слово было плотное, сытное, с хрустящей корочкой. А «успешная зажировка» звучала и вовсе как строчка из характеристики: «В коллективе пользуется уважением. Зажировку проводит успешно».

Он невольно скосил глаза на собственный живот. Живот ответил ему спокойным, уверенным «взглядом» существа, явно готового к зиме.

«Позвольте, — подумал Пётр Семёнович. — А ведь и у людей так бывает».

Ему вспомнился целый ряд сослуживцев, которые каждую осень, а также зиму, весну и лето заметно прибавляли в весе. Вспомнились новогодние столы, где салат оливье стоит тазами, словно впереди не каникулы, а полярная экспедиция без обратного билета. Вспомнились люди у шведского стола в отпуске: они накладывали по три тарелки сразу, с выражением лица, будто завтра отель закроют на шесть месяцев, а персонал уйдёт в лес.

«Вот медведь, — рассуждал Пётр Семёнович, — понятно, зачем жирует. У него впереди зима, малины нет, магазинов нет, доставки тоже. Он не обжора, он стратег. Инстинкт выживания. А человеку чего бояться? Супермаркет за углом, открыт до двадцати трёх ноль-ноль. Круглосуточный за вторым углом. Хлеб продаётся круглый год. Колбаса тоже. Никакой голодной зимы не предвидится. Разве что зарплату задержат, но и тогда пельмени в морозилке найдутся».

Тут Пётр Семёнович нахмурился, потому что мысль упёрлась в противоречие.
Медведь копит жир, а потом полгода его тратит: и приход есть, и расход, всё сходится. Человек жир копит, а тратить не собирается. Он ест осенью, потом зимой, потом весной, а летом у него обязательно шашлыки. Зажировка у него непрерывная, без перерыва на спячку, как доменная печь, которую нельзя остановить.

«Так что же им движет? — спросил себя Пётр Семёнович. — Древний инстинкт, который не заметил, что пещерный век закончился и голода больше нет? Или просто любовь к удовольствию, раздутая до размеров того самого медведя? Инстинкт, по крайней мере, звучит солидно. “Я не обжора, во мне говорит предок”. А на деле говорит не предок, а кремовый торт».

Медведь на экране тем временем забрался в берлогу, устроился поудобнее и закрыл глаза с видом человека, у которого все дела сделаны.

— Медведь засыпает поздней осенью и просыпается весной, — сказал диктор. — За это время он теряет до трети массы тела.
— До трети! — вслух восхитился Пётр Семёнович.

И тут ему открылась вся гениальность медвежьего замысла. Зверь одним махом решает две задачи: не умирает от голода и не мёрзнет. Пока снаружи метель, гололёд, слякоть, короткие серые дни и сосульки, которые падают на голову без предупреждения, он спит. Ни мороза, ни сугробов, ни заглохшей машины утром. Лёг упитанным, встал стройным, а на улице уже подснежники. Никакой абонемент в фитнес-клуб такого не обещает.

«Вот бы человеку так, — размечтался Пётр Семёнович. — Анабиоз. В ноябре лёг, в апреле встал. Минус тридцать килограммов, минус пять месяцев холода. Ложишься в берлогу с пижамой и подушкой, а просыпаешься в мире, где тепло, светит солнце и брюки снова застёгиваются. Это ведь одновременно и медицина, и экология, и экономия на отоплении».

Он уже представлял себе пункты приёма граждан в спячку, талоны на берлоги, разъяснения в новостях о порядке погружения в сон для льготных категорий… и тут на кухне зазвонил телефон.

Звонил сосед Гена.
— Семёныч! Мы в декабре на подлёдную рыбалку, потом лыжи, а на Крещение в прорубь. Ты с нами?

Толком не ответив, Пётр Семёнович положил трубку и задумался снова. Значит, Гена от зимы не прячется, он её ждёт. И не он один. Кто-то с октября смазывает лыжи, кто-то точит коньки, кто-то чистит ружьё для зимней охоты, а кто-то сидит над лункой с терпением, которому позавидовал бы даже медведь в берлоге. Для этих людей зима — главное событие года. Предложи им спячку, и они обидятся: «Как это проспать? А снег? А мороз, чтобы щёки горели? А «чай» из термоса?»

«Выходит, анабиоз как всеобщее решение не годится, — признал Пётр Семёнович. — Одним он подходит, другим нет. Нельзя же весь народ уложить в берлогу по одному графику».

Так как же тогда бороться с ожирением, если спать нельзя?

Пётр Семёнович начал загибать пальцы. Медведь худеет, потому что есть перестаёт. Значит, у человека должна быть собственная маленькая «зима»: время, когда он не жуёт. Медведь в берлоге не перекусывает, а человек между завтраком, обедом и ужином устраивает ещё пять неофициальных приёмов пищи. Медведь жиреет к холодам по делу, а человек «на всякий случай».

Значит, нужно отличать голод от скуки, а аппетит от привычки. И раз уж зима не отменяется, её можно сделать союзником: те же лыжи, коньки, прогулки по морозу. Гена, кстати, иногда за зиму и худеет, причем только не во сне, а на лыжне.

«Получается, кто не спит, тот должен двигаться, — сформулировал Пётр Семёнович. — Спячка для ленивых, лыжня для бодрых. А середины, когда человек и не спит, и не двигается, а только ест, природа не предусмотрела».

Он был доволен формулой, но диктор не унимался.

— Однако в неурожайный год, — сказал он, — когда ягод и орехов мало, проблемы с нерестом лосося, и более крупные особи занимают лучшие угодья, слабые медведи не успевают набрать жир. Такой медведь не может залечь в спячку. Он становится шатуном: голодный, раздражённый, он бродит по зимнему лесу и представляет опасность для всех.

Пётр Семёнович выпрямился в кресле.

«Вот оно что, — подумал он. — Значит, зажировка бывает не только личным делом».

Картина получалась поучительная. В лесу ресурсов всегда ограниченное количество. Если один медведь, крупный и уважаемый, съест весь малинник, а заодно и чужой, на лосося удачно «поохотится», то его зажировку можно назвать успешной. Только у соседей она будет неуспешной. И вот этот крупный медведь спит в берлоге, сытый, гладкий, довольный, а по лесу бродят недокормленные шатуны и мешают спать всем, включая его самого. Шатун ведь не разбирает, чья берлога.

Пётр Семёнович не стал называть ни стран, ни фамилий, потому что был человеком осторожным, но мысль додумал до конца. В человеческом обществе тоже бывает, что одни прослойки зажировываются так успешно, что другим не остаётся даже на скромную зиму. Сначала все молчат: зима длинная, авось перезимуем. Потом появляются шатуны: недовольные, усталые люди, которым уже нечего терять. И тогда покоя нет ни в одной берлоге, даже в самой тёплой и с евроремонтом.

«Получается, по-настоящему успешная зажировка, — рассуждал Пётр Семёнович, — это когда весной из берлог вылезают все медведи, а не только самый толстый. Лесу нужен не один медведь-чемпион, а нормальная, спокойная медвежья популяция. И мудрый медведь, будь у медведей мудрость, оставил бы немного малины соседу, да и рыбалке бы никому не мешал. Не из доброты, а ради собственного сна».

Медведь на экране проснулся весной, исхудавший, но живой, вышел из берлоги и зажмурился на солнце. Фильм закончился.

Пётр Семёнович выключил телевизор, прошёл на кухню, открыл холодильник и долго смотрел внутрь. Холодильник смотрел на него, ожидая продолжения зажировки.

— Нет, — твёрдо сказал Пётр Семёнович и закрыл дверцу. — Зимы у меня голодной не будет. А значит, и запасаться незачем.

Потом он подумал, снова взял телефон и набрал Гену:
— Гена, насчёт лыж. Я с вами.

В конце концов, если уж не получается проспать зиму, как медведь, её можно пройти пешком. А малину и рыбку лучше честно разделить. Тогда и спится спокойнее, причём всем.