Монолог Сантехник

(Звучит тишина тяжелая, гулкая, какая бывает только на глубине нескольких метров под землей, затем откуда-то сверху, из темноты, начинает доноситься монотонный, ритмичный стук, кап... кап... кап... Этот звук бьёт по ушам с хирургической непрерывностью, раз в десять секунд слышен отдалённый, утробный гул это по чугунному стояку где-то в недрах дома с глухим грохотом пролетает чужой быт. Свет медленно, нехотя выхватывает часть подвала, пространство забито трубами разного диаметра, от толстых, обмотанных гнилой стекловатой и почерневшим толем магистралей отопления до тонких белых ниток пластика. По центру старый, самодельный слесарный верстак из швеллера, на нём мёртвым грузом лежат тяжелые чугунные тиски с сорванной резьбой на ручке, куски почерневшей от мазута ветоши, моток замасленной пеньковой каболки, издающей резкий, удушливый дегтярный запах, и тусклая переносная лампа-«жулик» в помятой железной сетке. На краю верстака жестяная банка из-под килек в томате, доверху забитая сплющенными окурками. Из темноты, тяжело и хрипло дыша, выходит Саня, ему далеко за шестьдесят, глаза воспалённые, с красными прожилками от вечного недосыпа, на нём задубевший от грязи, соли и пота серый рабочий комбинезон, поверх которого наброшена брезентовая куртка-штормовка, местами прожженная искрами сварки. На ногах тяжелые, стоптанные кирзовые сапоги с характерным белесым налётом высохшей щелочи на стыках швов, ладони серые, с намертво въевшейся в складки кожи графитовой смазкой, ногти деформированы и треснуты. Он со стоном разгибает спину, берёт кусок грязной тряпки и начинает методично, с трудом оттирать пальцы, смотрит прямо в зал тяжелым, немигающим взглядом). Слышите? (Кивает головой наверх, откуда раздается стук капель). Тридцать сорок седьмая квартира, третий этаж, левое крыло, там на сгоне резьбу сгнившую выдавило, капает прямо на плиту перекрытия. Часа через четыре у них ковры поплывут, обои отслоятся, а через шесть они ко мне прибегут, сопли на кулак наматывать, аварийку вызывать. А я не пойду, пусть подвал подсохнет, я туда вплавь не полезу, хватит с меня. Все думают, что сантехник это просто, пришел, крутанул гайку, взял деньги, ушел. Стереотип из дебильных комедий: пьяный мужик с перегаром, в полуспущенных штанах и с разводным ключом за поясом. А реальность она другая, она пахнет сырой землей, тухлятиной, ржавой накипью и хлоркой, которая глаза выедает так, что к вечеру белки фиолетовые, я в этой изнанке больше сорока лет, вся жизнь по колено в воде. (Саня садится на перевернутый чугунный радиатор, металл глухо скрежещет по бетонному полу, он берёт с верстака старый, почерневший от времени разводной ключ КТР, вертит его в руках). Я ведь пацаном сюда пришел, в конце семидесятых, сразу после ПТУ, молод был, спина не болела, глаза горели. Советский Союз, плановое хозяйство, нам тогда казалось, что мы строим на века, понимаешь? Города росли, дома шпарили целыми микрорайонами, нас учили чеканке это когда стык огромной чугунной трубы-сотки забиваешь смоляной каболкой, уплотняешь чеканом, а сверху заливаешь расплавленным свинцом. Сидишь в траншее, в руке ложка с кипящим серым металлом, дым вокруг сизый, сладковатый от канифоли, чуть капля грунтовой воды попадёт в раструб свинец взрывается, летит брызгами во все стороны, у меня весь живот тогда в мелких ожогах был, как от шрапнели. Но зато какой чугун был! Толстый, тяжелый, упрямый, если его правильно зачеканить он сто лет простоит, мы тогда матом не ругались, мы систему уважали. Думали: вот сдадим этот район, и люди здесь будут жить счастливо, в тепле. И Лёнька, напарник мой, царство ему небесное, всегда говорил: «Саня, делай резьбу так, чтоб сыновьям твоим стыдно не было». А потом пришли девяностые, рухнуло всё, и страна, и министерства, и трубы. (Саня жестко, хрипло усмехается, достаёт из пачки сигарету, пытается зажечь спичку треснувшим пальцем, спичка ломается, он раздраженно бросает её, оставляет сигарету во рту некуренной). Материалы кончились, снабжения ноль, на складе шаром покати ни прокладок из паронита, ни сгонов, ни вентилей латунных. А трубы в домах, которые в пятидесятых строили, начали сыпаться одновременно, как по команде, и мы превратились в партизан. Едешь на прорыв отопление хлыщет, подвал парит, зима, минус двадцать пять, у тебя в кармане только кусок старой автомобильной камеры от «ГАЗона», ржавая вязальная проволока и деревянный «чопик» колышек, выструганный ножом из сломанной швабры. И вот ты лезешь в эту кипящую кашу, лампа эта чертова моргает, пар стоит такой хоть топор вешай, ничего не видно на расстоянии вытянутой руки. Каска на голове, и ты ею постоянно бьёшься о низкие бетонные балки, бам, бам... до искр из глаз. Вода обжигает, пальцы к металлу примерзают, кожи на них уже нет сплошное "мясо", а ты вбиваешь этот деревянный колышек в гнилую трубу магистрали. Приматываешь резину проволокой, затягиваешь клещами, молишься, чтоб до весны достояло, пока дерево внутри трубы от воды разбухнет и дыру закроет. Достояло… куда оно делось, город тогда на этих чопиках и проволоке выжил, мы зубами это тепло держали, пока в квартирах коммерсанты первые баксы считали. А сейчас... (Он встаёт, подходит к верстаку, берёт кусок белой пластиковой трубы, крутит её брезгливо). Сейчас у нас двадцать первый век, эпоха «евроремонтов», полипропилена и китайского силумина, всё стало красивым, чистеньким, беленьким, паяльники электрические, насадки тефлоновые, лазерные уровни, нажал кнопочку оно погрелось, слепил две пластиковые трубки, готово. «Мастера» новые приходят у них руки гладкие, они про каболку и сурик знать не знают, только металл он живой был! Он предупреждал, когда умереть собирался, сначала ржавая слеза потечёт, потом свищ маленький появится, свистит, терпит, ждёт человека. А этот ваш пластик... он молчит, а потом среди ночи хлоп! и стык вылетает целиком под давлением в шесть атмосфер. Потому что мальчик-монтажник в фирменном комбинезоне паяльник недогрел на две секунды или трубу обезжирить забыл, и весь этот ваш «дизайнерский ремонт» смывает к чёртовой матери до первого этажа. И ладно бы только трубы, люди изменились, раньше в квартиру заходишь тебя ждут как спасителя, «проходите, товарищ слесарь, вот вам тапочки, вот мыло, чаю выпьете?» А сейчас заходишь в элитный ЖК там датчики, охрана, ремонт за миллионы, плитка итальянская, хозяйка на тебя смотрит как на кучу мусора, «вы, говорит,  бахилы наденьте, у меня ковры ручной работы». Да я надел, мне не трудно, только у тебя, милая, засор в главном стояке, я открываю ревизию, а оттуда... салфетки влажные, наполнитель кошачий целым ведром, тряпки для мытья посуды, остатки цемента после строителей. Люди почему-то уверены, что унитаз это чёрная дыра, портал в другое измерение, что туда можно бросить всё, что угодно, и оно растворится в воздухе. Я ей показываю этот ком, из-за которого три этажа снизу сейчас дерьмом тонут, а она нос воротит, «я плачу по квитанции, это ваша обязанность чистить, и вообще, от вас пахнет плохо». Она платит... ей не объяснить, что этот ком встал наглухо на повороте в подвале, и сейчас у какой-нибудь одинокой старушки на первом этаже, которая всю жизнь на ткацкой фабрике отпахала, из унитаза хлещет то, что весь ваш красивый, богатый дом за день туда спустил. И эта старушка сидит на полу, плачет и черпает это ведёрком, потому что аварийка едет уже два часа, а у неё вся жизнь в этой комнатке. (Пауза. Саня подходит к самому краю сцены, протягивает вперёд свои серые, разбитые руки с узловатыми, изуродованными артритом суставами). Посмотрите на эти клешни, тут шрам от сорвавшегося советского ключа-третьего номера кость видна была, зашивали на живую, тут ожог из девяностых кожа пузырями слезала, когда свищ на отоплении ловили. Сейчас спина трещит, колени к дождю выкручивает так, что выть хочется потому что полжизни ты проводишь на коленях или на пузе в нишах шириной в сорок сантиметров, среди битого кирпича и дохлых крыс. Нас не любят, мы грязные, от нас пахнет подвалом, когда я захожу в лифт, приличные девочки в пуховиках нос отворачивают и к стенке прижимаются, будто я чумной. Но когда у этой девочки в три часа ночи в мороз срывает гибкую подводку на кухне, и хлещет так, что паркет за миллион вздувается, она забывает про брезгливость, она звонит в диспетчерскую, орёт, плачет, умоляет, захлёбывается от страха. И приходит этот старый, злой, невыспавшийся Саня, заходит в её стерильную квартиру в своих тяжелых сапогах потому что времени нет разуваться, там три этажа снизу уже тонут. Бросает на кухонный гарнитур свой тяжелый, ободранный ящик с инструментом, перекрывает коренной кран, срезает к чертям этот китайский силуминовый хлам, который она на рынке подешевле купила, Ставит нормальную, тяжелую латунь, на века, жмёт гайку, мотает лён и в квартире наступает тишина, самый дорогой звук на свете когда система молчит и работает. (Он возвращается к верстаку, берёт тяжелый трубный ключ, с глухим стуком закидывает его на плечо, переносная лампа над ним начинает мигать, свет становится тусклым, дежурным). Ладно, хватит лирики. Слышите? (Капанье сверху на секунду становится быстрее и глуше). Пошла вода. На Октябрьской четвёртый дом от отопления отрезали, надо идти на чердак, воздух стравливать через краны Маевского. А то завоздушит весь стояк, и замёрзнут люди к утру, на улице уже к тридцатке давит. Живите пока в тепле, нажимайте свои кнопки, а я пошел в темноту, чтобы у вас тепло и светло было (Саня разворачивается и тяжелой, чуть прихрамывающей, но уверенной, шаркающей походкой уходит во тьму кулис слышен глухой, тяжелый стук закрывающейся железной двери подвала, скрежет ржавого засова и свист вырывающегося где-то вдалеке пара).