Два пломбира на чистом сливочным масле

«Самое трудное – это уйти, когда любишь, но понимаешь, что твоё присутствие приносит лишь разрушение. Оставить её чистой перед миром – последний долг мужчины, который потерял всё, кроме любви к ней» - 
Эрих Мария Ремарк



В цехе никогда не наступало тишины — там стоял сплошной, утробный металлический гул, в котором люди не разговаривали, а переглядывались или читали по губам. Воздух горчил жжёным машинным маслом и мыльной эмульсией, а от бетонного пола через тонкие подошвы туфель даже в мае тянуло сырым холодом.

Алёне было восемнадцать. В синем сатиновом халате с чужого плеча, с подоткнутыми под ситцевую косынку непослушными волосами, она казалась себе неуязвимой и взрослой. В её кармане лежало свидетельство с ещё новеньким, не обкатанным разрядом, ещё была комната у глуховатой бабушки с мерно стучащими ходиками на стене и законное право не объяснять матери, где пропадала до темноты.

Через один станочный ряд работал Алесь. Ему было едва за двадцать, но двигался он с экономным, тяжеловатым спокойствием кадрового мастера. Его револьверный станок не захлёбывался, а ровно урчал: суппорт слушался малейшего движения руки, и из-под резца с шипением выползали упругие, цвета воронёной стали, спирали стружки. Алесь брал их привычно, прямо голыми пальцами, не обжигаясь. Иногда, сбивая заусенец напильником, он поднимал голову, смотрел на Алёну, не улыбаясь, в упор, сквозь летящую сизую пыль, и она каждый раз сбивалась с ритма подачи.

В четверг Алёна не выдержала. Сгребла в ладонь три затупившихся резца и шагнула к его станку. Грохот вокруг стоял чудовищный. Она наклонилась к самому его виску, пахнущему хозяйственным мылом и дешёвым табаком, и крикнула:

— Заточи! Михалыч курит полдня, норма летит!

Алесь медленно выключил шпиндель. Металл затих, только где-то на мостовом кране тоскливо взвыла лебёдка. Он повернулся, и Алёна увидела, как у него от расстёгнутого ворота к скулам поднимается густая, девичья краска.

— Не ори, — сказал он тихо. У него был мягкий, глуховатый голос человека, привыкшего беречь слова. — Не глухой я. Положи на станину.

После смены Алесь ждал её у проходной.

Они ходили по парку до тех пор, пока не погасли дуговые фонари над летней эстрадой и асфальт не остыл под ногами. Алесь купил на мелочь из кармана два пломбира на вафлях, с прилипшей бумажкой: «На чистом сливочном масле». Зубы ломило от холода, они смеялись, пачкали пальцы и говорили обо всём подряд: о его деревне под Полоцком, о том, что река там по весне смывает мостки, и о том, что у Алёны глаза разного оттенка на свету.

У бабушкиного подъезда он не стал её целовать, только взял за холодные пальцы. Они у неё въедливо пахли керосином, которым отмывали станочную смазку, поднёс к своим губам и тихо согрел дыханием:

— Завтра первую смену отстою. В шесть у фонтана, ладно?

Домой она вернулась шальная, счастливая, долго ворочалась в кровати под тиканье бабушкиных ходиков.
Утром  Алёна не шла на завод… летела, считая минуты до того, как снова поймает его взгляд сквозь грохот цеха.

Но станок Алеся был мертвенно неподвижен. Чугунная станина стояла сухая, без блеска свежего масла, инструмент заперт в тумбочке...

Алесь не вышел ни в пятницу, ни в понедельник. Михалыч на все расспросы только морщился и сплёвывал под ноги: «Семейные дела у парня. Не суйся, Алёнка, целее будешь». К середине недели внутри у Алёны осталась только ледяная пустота. Казалось, над ней просто посмеялись — поманили и бросили, как бросают прочитанную заводскую многотиражку.

Правду она вырвала у мастера в обед, застав его в курилке:

— Михалыч, миленький, скажи, где он!

Старик долго сминал окурок о край урны, глядя на неё выцветшими глазами:

— В общаге он. На Литейной. Муж сестрицы его по пьянке приложил… Головой об угол косяка. Из травмы только отпустили. Сходи… От него всю правду и узнаешь…

Она выскочила, через проходную... До Литейной почти бежала, задыхаясь от нехорошего предчувствия. По дороге в овощном купила марокканские апельсины с чёрными ромбиками наклеек. Они были круглые, пахучие, тяжёлые, как маленькие солнца, закрученные в грубую серую бумагу.

В общежитии пахло пригоревшей пшённой кашей, сырыми половиками…
За фанерной дверью комнаты номер двенадцать стояла духота. На верёвке под потолком сушились застиранные пелёнки, почти заслоняя мутный дневной свет.

Алесь лежал на узкой кровати с панцирной сеткой. Шея его была намертво закована в картонный бандаж с бинтами, а левая половина лица оплыла багрово-чёрным, страшным кровоподтёком, почти закрывшим глаз.

Увидев её, он не дёрнулся. Только закрыл здоровый глаз и шумно, со свистом втянул носом спёртый воздух.

— Уходи, Алёна.

— Я апельсины принесла… — невпопад сказала она, останавливаясь посреди комнаты. Пакет в руках вдруг показался нелепым, постыдным. — Алесь… Кто это тебя? За что?

Из-за ситцевой занавески в углу послышался шорох — там замерла чужая женщина с притихшим младенцем. Алесь тяжело сглотнул. Жёсткий каркас ошейника врезался ему в подбородок.

— Нет у меня сестры, — сказал он деревянными губами. Каждое слово давалось ему словно сквозь битое стекло. — Земляки это. Пустили переспать, пока угол не сниму. Андрей ревнивый… напился. Наташка спьяну ко мне под одеяло полезла, назло ему, чтоб проучить. А я спал после смены, как убитый. Проснулся от удара об стену, увидел только занесённый кулак Андрея и отключился…

Он замолчал, пережидая накатившую тошноту.

— Милиции я сказал, что сам с лестницы сорвался. Сажать Андрея нельзя, у них малец.

— Алесь, господи… — Алёна шагнула к кровати, протянула руку, но он едва заметно качнул головой, останавливая её. Взгляд его был сухим, выжженным дотла.

— Не надо, Алёна. Не трогай. Это всё ерунда, кости срастутся. Дело в другом…

Он тяжело положил сбитую в ссадинах ладонь себе на грудь. Под вылинявшей майкой что-то билось, часто, сбивчиво, как пойманная птица.

— Сердце у меня рваное. Четыре года назад пацана у нас на озере из полыньи доставал. Застудился, пневмония на ногах, миокардит, потом порок. Клапан не держит. Мне операцию в Москве назначили, в Бакулевке. Я полгода вызова ждал. Через три недели ехать.

Алёна замерла. В горле встал горький, удушливый ком.
— Ну и что?.. Сейчас же часто делают такие операции! Я с тобой поеду, я в коридоре буду сидеть, я дождусь…

— Нет, — перебил он.

Впервые за всё время он посмотрел на неё в упор, и от этого взгляда Алёне стало физически холодно. В нём не было злости. В нём была та страшная чугунная глухота, с какой рабочие на заводе намертво вырубают аварийные станки.

— Профессор сказал: пятьдесят на пятьдесят. Либо на столе останусь, либо калекой до тридцати лет доскриплю. Я когда тебя у станка увидел… подумал, дурак, может, обойдётся. Пожил бы, как человек. А сейчас лежал здесь двое суток в темноте и понял: нельзя. Чужой грех на меня лёг, чтобы мозги прочистить. Не нужна ты мне, Алёна. И я тебе обузой не нужен.

— Алесь, ты врешь… — губы её затряслись, бумажный кулёк выскользнул из ослабевших пальцев, и оранжевые шары с глухим стуком раскатились по пыльному линолеуму под койку. — Ты же любишь меня. Я это чувствую!

Алесь стиснул зубы так, что на скуле вздулся желвак. Белый бинт воротника у ключицы набух свежей сукровицей от резкого движения.

— Уходи, — повторил он глухо, глядя в потолок, где на верёвке неподвижно висела сырая пелёнка. — Забери свои фрукты и уходи. Не позорь ни меня, ни себя перед чужими людьми.

Алёна стояла ещё минуту, надеясь, что он повернётся, разобьёт эту невыносимую жестокость хоть одним звуком. Но он дышал неподвижно, уставившись в одну точку над её головой, и лицо его казалось вылепленным из сухого гипса.

Она не помнила, как сбежала по полутёмной лестнице. Помнила только, что на улице шёл мелкий, колкий дождь, пахло оттаявшей весенней землёй, а в кармане пальто случайно остался один апельсин, круглый, холодный и никому на свете не нужный.

В августе Алёна забрала документы с завода и уехала сдавать экзамены в пединститут в другой город. Бабушка плакала на перроне, совала в сумку пирожки с капустой, а Алёна смотрела поверх крыш вагонов туда, где над заводскими трубами дрожало тяжелое маслянистое марево, и знала, что никогда сюда не вернётся.

Алесь выжил.

В Москве ему установили искусственный клапан — титановый шарик, который отстукивал каждую секунду его жизни тонким, сухим механическим щелчком. На завод он больше не вернулся: с инвалидностью третьей группы к станкам не допускали. Осенью того же года Алесь собрал фанерный чемодан,сел в плацкартный вагон и уехал далеко, в сухой казахский городок, где устроился при восьмилетке учителем труда.

Они не написали друг другу ни строчки. Но спустя тридцать лет, проходя мимо уличных торговцев и слыша терпкий, бьющий в нос запах апельсиновой корки, Алёна безошибочно вспоминала тихий скрежет металла и то страшное, не знающее пощады благородство, на которое способны только очень молодые и смертельно раненные люди.



История создана совместно с автором Чистый Звук. Писать вместе - это особый вид доверия, когда ты можешь отдать партнёру половину предложения, зная, что он закончит его идеально.