Дружба. Из воспоминаний

В разговоре о дружбе услышала мнение, что отъявленный хулиган везде найдёт своих, а человек добрый и сердечный никогда не попадёт в ситуацию, где происходят плохие вещи. А уж если человек выбирает одиночество, то с ним реально что-то не так. Речь, что примечательно, шла о детях школьного возраста, а потому такое утверждение явилось мне особенно несправедливым. Одиночество в детском возрасте, действительно, неправильно, однако, случается, а что до всего остального — дети берут то, что им предложено, до тех пор, пока не увидят альтернативы, и винить их за бессознательную тягу к колликтивизации, за отсутствие высоких моральных ценностей, за отсутствие внутренней опоры так же глупо, как винить взрослого, скажем, за выбор профессии. Он приходит, и работает в определённом месте, по причине множества факторов, которые бывают не связаны между собой, но влияют в общем. И изменить это бывает очень тяжело, и целесообразность этих перемен бывает не очевидна. Ребёнок стремится к сверстникам, а они разные, и не все хулиганы останутся такими, и не все выходцы из консерваторий не знают подлости. Жизнь неоднозначна.

Я помню женщину, но забыла, как её звали. Пусть будет Галя.
Галя жила в деревянном доме на другой стороне нашей улицы, и у неё было центральное отопление, а не печки, как у нас. Их квартира была коммунальной, на первом этаже, и вход из подъезда вёл в обширный коридор, превращавшийся в огромную, просторную кухню. Из этого пространства, освещаемого слабой лампочкой под потолком и широкими окнами кухни, двери вели в комнаты. В своей, захламлённой, пропитанной запахом старости, она держала кошек, штук пять — не особо много, но соседи всё равно ругались. С пенсии она покупала корм, три раза в месяц баловала кошек салакой, и два раза в месяц покупала куриную тушку, которую делила на себя и своих питомцев. В комнате у неё стоял крохотный холодильник, в котором не помещалась большая кастрюля, и если уж она приготовила в ней что-то, то ставила на окно, в холодное время года. Она выпивала, боялась молодёжи, отмалчивалась на презрительную ругань соседей, и обожала своих кошек. Мы из-за них и познакомились.

Белая, длинношёрстная кошка, гладкая и глазастая, сидела на окне первого этажа, глядя на улицу. Я, проходя мимо, здоровалась с ней, махала рукой, и она смотрела на меня с интересом. Однажды, я подошла, и провела по стеклу пальцем. Кошка начала ловить его, дёргая хвостом, распластав по стеклу розовую пятерню передней лапки. Тут же на окно запрыгнул полосатый бусый кот, и стал нападать на мои руки, хоть и не мог к ним прикоснуться. Я смеялась, и водила по окну кончиками пальцев... Была весна, самое её начало, когда днём уже случаются короткие оттепели, а по утрам бывает крепкий наст на снегу, но ещё не ушли метели, ещё часто возвращаются заморозки... Мне было, может, лет одиннадцать.

В окно, резко распахнув занавески, выглянула всклокоченная старая на вид, женщина, в больших очках, с выражением возмущённого вопроса на лице. Я испугалась и убежала. В следующий раз, когда я проходила мимо, кошка так же сидела на своём излюбленном месте, и увидев меня, она опёрлась лапкой на стекло, вытянув шею. Я подошла ближе, и увидела во второй половине окна эту женщину. Она узнала меня, и улыбнулась. Зубов у неё было мало, но выражение лица казалось приветливым, и я поздоровалась, торопясь уйти. В другой раз, кошки встретили меня втроём. Хозяйки не было видно, и я стала играть с ними, водя по стеклу тонкой веточкой. Полосатый кот вошёл в раж, и подпрыгнув за "добычей", свалился с подоконника. Это было очень смешно, особенно, серьёзный взгляд белой кошки, которая смотрела на него сверху вниз, как на дурачка. Тут в окне опять показалась эта женщина, и замахала мне рукой, предлагая подойти к подъезду дома, с другой стороны. Я обошла здание, и она встретила меня на улице, завёрнутая в поеденный молью шерстяной платок, в побитых войлочных тапках, на голые ноги. Она просила войти с ней в дом, и я испугалась, но отказаться не посмела: женщина будет уговаривать и простудится.

В комнате было темно, лампочка светила тускло. И было тесно — вещи лежали повсюду, но я их не рассматривала. Мне были интересны её кошки. Белую, помню, звали Белкой, и она была глухой. Полосатый кот — её сын, Бусик. Остальных я уже, к сожалению, забыла. Все кошки были стерилизованы и кастрированы, не гадили, где попало, и не ходили на самовыгул, потому что прежних кошек Гали убили соседские подростки. Белку нашли глубоко беременной, но из-за внутриутробной инфекции выжил один котёнок, остальные погибли. Женщина сотрудничала с волонтёрами, принимая котят на передержку, иногда ухаживая за кошками после операций — это дешевле, чем держать их в стационаре ветеринарной больницы. Тогда и не было этих стационаров, особо, не было зоогостиниц... Я в первый раз в жизни услышала слово "волонтёр".

Галя угощала меня конфетами, радовалась, если я к ней заходила, но я избегала её в первые дни после пенсии — она бывала пьяной, с переменчивым настроением, подозрительной и мнительной — я боялась её. В остальные же дни, я могла поиграть с кошками через стекло, или зайти в гости.

Со временем, кошек стало меньше, а пьянства больше. Один из бывших соседских подростков, отслужив в армии, вернулся домой, и гонял меня, если видел. Обещал сделать со мной что-то нехорошее, если я приду снова. И я перестала заходить в этот дом. Шли годы.

У меня были друзья, мы росли, не имея стабильных моральных ценностей, и порой делали то, чего не следовало. Как-то раз, Галя увидела меня в окно и поманила. Мне было уже лет четырнадцать, не меньше, и я была не одна, но она, очевидно, не поняла, что я с приятелями, и пошла на улицу, встречать меня. Ребята заинтересовались происходящим, но я сказала, что не пойду к ней. Кто-то заявил, что в этом районе пенсию выдавали вчера, кто-то припомнил эту женщину, сообщив, что она живёт одна... К подъезду мы подошли всей группой, и меня уже никто, естественно, не спрашивал.

Галя стояла на улице, растерявшись — она не ожидала такого, и воспротивилась тем, кто шёл впереди, но ребята оттёрли её от входа в дом, и мы прошли на кухню.

— Какая дверь? — спросили меня. Я показала, но это уже было лишним: из всех дверей лишь одна была приоткрыта, и виднелась плотная занавеска от потолка до пола, служившая дополнительным утеплением.

— Будешь её отвлекать, а мы посмотрим.

Мы вошли в комнату, Галя суетливо семенила вокруг. Мне было стыдно за тех, кто рылся в её вещах, откровенно насмехаясь над старой поддатой женщиной. Она лебезила перед очередными подростками в своей жизни, просила уйти — в тонком застиранном халатике, худая, с круглым животом, одрябшей шеей и руками, в перекосившихся очках. Я поддержала её просьбы:

— Народ, пойдём. Здесь всё равно ничего нет.

— Тебя никто не держит, — огрызнулась одна из девочек, и прямо обратилась к женщине, — Где деньги прячешь? Лучше сама скажи — хуже будет.

Мне было противно оставаться, но было страшно уйти. Я не знала, до чего могут опуститься те, кого я считала друзьями, и боялась оставить их наедине с Галей. Предпринять что-то я тоже боялась, боялась спровоцировать их, чтобы они не начали вытворять на зло мне что-то такое, до чего сами бы не додумались.

Кто-то из ребят расположился в кресле, кто-то уселся на кровать, кто-то взял в руки очередную кошку.

— Нет у меня денег, нет! — запричитала Галя, — Не трогайте кошек!

— А ты скажи, где деньги, а то я ей хвост оторву! — улыбаясь, ответил один из мальчишек.

— Да нет у неё ни хрена! Пошли, пока она не подняла хай на весь дом! — сказала я, чувствуя, как дрожат колени.

— Ссышь? Никуда мы не пойдём. Пенсию вчера давали. Ты за день просрала все деньги? А?

— Не вчера, а в пятницу! И я долги отдала, корм купила кошкам! У меня нет ничего! — на глазах несчастной показались слёзы, она не сводила глаз с кошки, которую небрежно удерживал на руках пацан. Он сжал руки, животное начало вырываться, и он сжал их ещё сильнее. Женщина закричала. С криком: "Шухер!" — я бросилась на улицу, рассчитывая, что остальные инстинктивно побегут за мной. Я отбежала подальше, и смотрела, как вся компания, по одному, выскакивает в двери и разбегается. Последним выскочил сосед, возмужавший, и уже знатно спившийся, парень после армии. Он кричал угрозы матом, и чем-то размахивал. Кто-то говорил потом, что ножом, кто-то уверял, что топором. Я не помню, что это было.

— Стрёмно с бабкой получилось, — сказала потом та же девочка, — Зря только напугали её. Ни денег, ни ценностей.

— Да стопудово у неё есть заначка! У таких бомжих и находят потом матрасы, набитые деньгами!

— Ну пойди, поищи, придурок! Если бы ты её кошку душить не начал, она бы не завопила!

— Да, надо было её саму придушить, чтобы матрас пощупать!

Смех разрядил негатив и стёр из памяти это происшествие. В конце концов, никто не пострадал, и все участники, даже кошки, отделались испугом разной степени.

Спустя пару месяцев, я шла по улице, и встретила Галю. Она шла с тростью. С зимы ходит по улице с тростью — упала в гололёд, с тех пор хромает. Она узнала меня, и подняла трость над головой, угрожая:

— Не подходи! Сволочь!

Я послушно перешла на другую сторону улицы, благо, машин не было. Она имеет право злиться на меня. Я не хотела её предавать, не желала ей зла, ни минуты — так получилось. Обстоятельства были сильнее.

Сейчас, вспоминая этот случай, я понимаю, что могла бы не пойти, но что бы это дало? Они бы пошли сами, уже неважно, со мной или без меня. И я бы не знала, что там произошло, а зайти и спросить о случившемся Галю уже бы не смогла.

Я могла бы уйти, не участвовать в этом, но, опять же, если бы мои спутники перешли черту, ей бы, как минимум, понадобились свидетели произошедшего. Все участники дружно пошли бы в отказ, а я уже знала, стоя у окна её комнаты, что сдам их с потрохами, если они проявят жестокость. И пусть потом бьют, ненавидят, презирают... Пусть меня признают соучастником, и я понесу ответственность со всеми — неважно, но так я смогу доказать, что я против происходящего. Хотела ли я предать своих друзей? Нет. Я хотела бы, чтобы они не поступали так, как поступают, но не могла их остановить. Подло ли с моей стороны, размышлять о предательстве? Возможно. Подло было пользоваться радушием этой женщины, но я и этого не хотела: она совершила ошибку, позвав меня, и выйдя встречать, не получив ответа. Если бы она дождалась моего ответа у окна, она бы увидела, что я не одна, и передумала бы. Она бы не вышла на улицу, оставив дверь комнаты не запертой, не оказалась бы беззащитной перед моими спутниками, и я могла бы избежать этого опыта. Всё случилось так, как случилось, и я рада, что обошлось.

По сути, преступления не свершилось. Мы зашли "по приглашению", и вышли, ничего не взяв и не испортив. Придраться не к чему, к тому же большинству из нас не было и четырнадцати. Максимум: статья хулиганство, штраф, постановка на учёт. А мои отношения с моими приятелями были бы испорчены, как и качество жизни в целом, ведь оно, во многом, зависело от окружения, и наживать столь близких врагов не хотелось. Так что, раздувать трагедию из случившегося не было смысла, и я дружила с ними ещё несколько лет. Но осадочек остался. Я понимала, что не хочу жить, как они. Не хочу поступать, как они. Не хочу, чтобы беззащитная бабка боялась меня на улице, защищаясь тросточкой.

Я цеплялась за своих друзей, потому что мне одной было плохо. С ними — за разговорами, выпивкой, шутками и хохмами, жизнь казалась более живой и наполненной, но и с ними, я чувствовала себя одинокой, чужой. Дома тоже. В школе всё было ещё хуже.

Не раз, за всю свою жизнь, мне казалось, что я нашла своего человека, свою компанию, но снова и снова за радостью встречи шло разочарование и пустота. Думаю, моё одиночество непреодолимо. Кто-то говорит, что планка высока, кто-то винит меня, что я скучна и всё усложняю. На сегодняшний день, нет в моём окружении людей, мнения которых я бы спрашивала. Общение оказывается случайным и непродолжительным, а потому и терять мне нечего.

Я люблю людей, но на расстоянии. Вблизи, они быстро утомляют меня, за редким своим исключением. Вспоминая детство и юность, перетряхивая свой жизненный багаж, я нахожу иногда вот такие моменты, ясно показывающие мне, как просто случаются плохие дела, как легко компания превращается в ту, которой пугают учителя и родители, как тонка грань между дружбой и предательством, а главное, как бесценна сама дружба, основанная не на попытке раскрасить своё никчёмное существование, а на взаимопонимании. Нет его. За всю жизнь, у меня было три подруги, с которыми мы понимали друг друга. С одной наши ценности разошлись в полярном направлении, другая уехала, и не поддерживает общения, третья слишком стара, чтобы нам действительно понять друг друга, и мы просто принимаем то, что есть, хотя могли бы и не общаться больше. Эта дружба, наверно, стоит дороже той, что была в моём детстве. Она честнее, добрее, за ней нет страха последствий, нет желания предать или самоутвердиться. Мы рады встрече, рады, если можем помочь друг другу, рады хорошим новостям, и это нас объединяет.

Одиночество непреложно: человек рождается один, и уходит один, никто не может его проводить до ворот судилища. Прячась от этого одиночества, я заводила дружбу, выходила замуж, терпела ненавистную работу из-за хорошего коллектива. Теперь я одна по-другому — без страха, в мире со своей совестью, в здравом уме, позволяющем ценить, что имею. Планка высока? Это хорошо. Я у себя одна, и если уж выбирать, то лучшее. Я скучная? Ну так не всем быть сатириками и увлекательными философами. Я усложняю? Что ж, мне всё видится гораздо проще, чем окружающим. И если на чьё-то возмущённое: "Три плюс три, плюс три — это на пальцах считается!" — я говорю: "Трижды три — девять", то это не я усложняю — это собеседник не знает таблицы умножения.

Возможно, мне нужно поменять окружение, и пойти к тем, кто научит меня "высшей математике", но я ещё не встретила тех, кто бы учил ей без насмешки. Возможно, во мне недостаточно жажды новых знаний.

Все мы ходим по тонкой грани, между плохим и хорошим, и жизнь учит: прежде, чем опрометью бежать встречать "друга", спроси его — хочет ли он войти. Прежде, чем что-то сделать, оглянись — все ли "соучастники" на твоей стороне. Прежде, чем использовать "возможность", поразмысли над последствиями. Для меня, одиночество — это, в первую очередь, про безопасность, свободу в интересах, и отсутствие расписания, давления и страха. А все разговоры о необходимости служить другим людям — навязанное мнение тех, кто боится, что им никто не послужит. Для людей — я хорошо выполняю свою работу, где бы ни работала: с полной ответственностью, стремлением к лучшему результату. Для людей я пишу, поднимая вопросы, которые живут во многих душах, но боятся озвучки. Для людей я обращаю внимание на то, на что они привычно закрывают глаза: этого не может быть, потому что этого не может быть!

Может. Есть и будет, независимо от стороннего мнения. И если не хочешь, чтобы Жизнь показала тебе твои страхи вблизи, натыкав в них носом, проживи их на безопасном расстоянии, на чужом опыте, и стань лучше, сильнее, добрее. Ведь, по большому счёту, мы все здесь для этого: найти свою свободу, радость и силу. И я желаю успехов в поисках, каждому читателю, как и себе.       *