18. Пять булавок и одно солнце

— Сначала в Италию, — решительно кивает Буся, будто сама только что приняла это важное решение. — Там солнце ложится на стены, как тёплый плед. А потом уж и в Японию — чтобы сравнить: одно солнце или разное.

Ира тихонько смеётся и берёт ещё две булавки: зелёную — для Италии, и серебристо-голубую — для Японии. Аккуратно втыкает их в карту: одну — туда, где шумит фонтан и пахнет базиликом, другую — туда, где бамбук кланяется ветру, а воздух прозрачный, будто его только что вымыли дождём.

— Смотри, — шепчет Ира, обводя пальцем линию между точками. — Как будто ниточка. Мы её сами протянули.
Буся наклоняет голову, разглядывает эту невидимую дорогу:
— Длинная. Но не страшная. Потому что мы не одни. Мы с тобой.

Библиотекарь тихо ставит на стол маленькую коробочку — внутри лежат тонкие бумажные полоски, как для гадательных предсказаний, только на них не предсказания, а короткие фразы на разных языках: «Мир прекрасен», «Дорога зовёт», «Дом там, где сердце». Ира берёт одну, разворачивает и улыбается:
— Видишь? Даже библиотека с нами согласна.
Буся фыркает, но в глазах у неё мелькает любопытство:
— Ладно. Пусть будет. Но только если на ней нет про рыбу. Я не люблю намёков на рыбу.
Ира прячет полоску в карман:
— Тут вообще ни слова про рыбу. Только про дорогу.

И они ещё немножко сидят, глядя на карту, где теперь пять булавок — как маленькие маячки: Греция, Франция, Британия, Италия, Япония. Будто кто-то зажёг пять огоньков, чтобы в темноте было видно, куда идти. Или — куда лететь.

Ветер за окном чуть шевелит занавеску, будто напоминает: время не стоит на месте. И Ира тихонько встаёт, поправляет плед, который незаметно накинула на плечи, берёт чемоданчик. Буся спрыгивает со стула, отряхивается — совсем чуть-чуть, для порядка — и важно говорит:
— Ну что. Италия ждёт. Но сначала — через окно, чтобы не хлопать дверью. Я уважаю тишину библиотек.

Они выходят на улицу, где фонари уже горят по-ночному — мягко, будто не хотят никого разбудить. И снова ветер подхватывает их — не резко, а ласково, как будто знает, что они не просто летят, а продолжают свою историю.

Внизу проплывают крыши, сады, тихие переулки, а потом город остаётся позади, и перед ними раскрывается Италия — тёплая, шумная, живая. Солнце тут будто смеётся: ложится пятнами на стены, играет в фонтане, путается в листве виноградной лозы. Они опускаются на ту самую улочку, где на балконе сушится бельё, а в горшке пышно растёт базилик.

Буся первым делом нюхает воздух:
— Хм. Тут пахнет приключениями. И ещё пиццей. Где-то совсем рядом.
Ира смеётся:
— Значит, мы точно на месте.

А потом, когда наберутся солнца и историй, они тихонько поднимутся выше — и ветер понесёт их дальше, к Японии: туда, где сады устроены так, что тишина звучит громче слов, а бамбук кивает, будто здоровается.

Но это — потом. А сейчас — Италия. Тёплая, яркая, с запахом свежего хлеба и звонким смехом из открытого окна.

— Ну что, — говорит Ира, прижимая к себе чемоданчик. — Готова?
Буся делает вид, что раздумывает, потом чуть заметно улыбается — так, как умеют только кошки: одними глазами:
— Готова. Но если там опять предложат рыбу… я просто посижу в тени.

Ира берёт её за лапку:
— Договорились. Никаких рыб. Только солнце, фонтаны и истории.

Первая минута в Италии — это когда солнце будто обнимает сразу со всех сторон. Стены домов тут не просто жёлтые или бежевые — они цвета тёплого мёда, и на них лежат пятна света, будто кто-то рассыпал золотые монетки.

С соседней площади доносится смех, звонкие голоса перекликаются, будто играют в прятки: «Эй!», «Я тут!», «А я за колонной!» Где-то хлопает ставень, и тут же кто-то кричит из окна: «Марио, не забудь хлеб!» — и снова смех. А ещё — шум фонтана: не громкий, а такой, будто вода шепчет и поёт одновременно, перекатываясь по камню.

Буся замирает на секунду, поджимает лапки и тянет носом воздух:
— Так. Сначала базилик. Точно. Потом… что-то с сыром. И… да, пицца. Совсем рядом. Но я не тороплюсь. Я оцениваю обстановку.
Ира улыбается и садится на край невысокой каменной ограды:
— Можно просто постоять и послушать. Как будто город сам рассказывает сказку.

На балконе над ними сушится бельё: полосатая простыня, маленькое полотенце и чьи-то льняные рубашки. Они чуть шевелятся от ветра, и от них пахнет солнцем и морем — будто их стирали в солёной воде, а потом сушили прямо на берегу. Рядом в глиняном горшке пышно растёт базилик: листья тёмно-зелёные, блестящие, и если чуть потереть один пальчиком, запах станет густым и пряным, как обещание чего-то вкусного.

Мимо пробегает мальчишка с булкой в руке, улыбается, машет кому-то, и этот машущий жест будто подхватывает весь город — как волна: кто-то кивает, кто-то отвечает, и даже кошка на соседнем подоконнике чуть шевелит ухом, будто тоже здоровается.

Буся наконец устраивается рядышком с Ирой, но так, чтобы видеть всю улицу:
— Тут шумно. Но… по-хорошему. Не как будто все кричат, а как будто все рады, что день наступил.
Ира кладёт ладонь на тёплый камень:
— Да. Как будто день сам говорит: «Я хороший. Смотри, сколько в нём света».

Они сидят, не торопясь. Маленький чемоданчик стоит у ног, будто знает, что сейчас главное — не вещи, а вот это: запах базилика, смех с площади, шёпот фонтана и солнце, которое ложится на спину так ласково, будто шепчет: «Ты дома. Даже если ты в гостях. Даже если ты просто пролетала мимо».

А потом, когда солнце начнёт опускаться и тени станут длиннее, они тихонько поднимутся выше — и ветер понесёт их дальше, к Японии. Но это будет не спеша, не вместо Италии, а после: чтобы в памяти осталось и это золото на стенах, и этот смех, и этот запах свежего хлеба.