Бывает...

Алиса
«Декабристы». Июль

И снова день за днём. Патрулирование за патрулированием. Игорёк ставит нам удары в спортзале. Гена учит премудростям уличных потасовок. Драка за дракой… Служба… Вот и начало июля. И в полку, и за его забором не просто тепло, а безоговорочно жарко. И служба тоже как;то разгорячилась. События стали нанизываться, как у шашлычника кусочки мяса на шампур, — плотненько. День прошёл — и слава богу…

В тот день я был дежурным на КПП. У ворот полка выстроилось всё наше командование. Лица серьёзные. Глаза ледяные. Из автобусов вышли и стали кое;как строиться в колонну около ста небритых и откровенно грязных — то ли военнопленных, то ли патлатых гражданских. Словом, недоразумения, почему;то наряженного в мятую солдатскую форму, словно доставшуюся с чужого плеча. Плакат над воротами орал в сторону патлатых огромными буквами, напоминая, за что им это всё: «За нашу советскую Родину!» Он делал это круглосуточно, но сейчас — особенно зло, как приговор. Небо нахмурилось и стало плеваться в нежданное пополнение каплями противного дождя. Трубач, глядя на прибывших, полушёпотом: «Их бы похоронным маршем встречать…» Полковой оркестр надсадно грянул «Прощание славянки». Но мелодия никак не желала следовать за колонной, а летела поверх неё. Колонна подобием строевого шага двинулась в баню, где прибывших ожидали умельцы стричь «под ноль»… Подполковник Платов глубокомысленно изрёк: «Ёттыть, теперь вся наша пёстрозадость ещё и со связью будет. Связаннее, значит, в дури сплочённее».

В далёкой;предалёкой Монголии тащили службу связисты, обеспечивающие информацию на правительствующем уровне. Но вольный воздух открытых пространств и степей, уходивших за горизонт, пропитывал лёгкие, всасывался всеми порами душ безнадзорной солдатни. Мозг постепенно, но неотвратимо терял бдительность и чувство страха. Шурка Белошитский проявлял явную склонность к философствованию: «Ну, если и накосячит кто, дальше Монголии не сошлют! Дальше;то некуда: дальше — Китай». Тащили службу связисты год, а потом служба тащила как;нибудь их ещё целых полгода. Терпела, когда связисты стали отлучаться к появившимся юртам кочевников. Терпела, когда связисты меняли ящики тушёнки на молочный арак. И даже когда сбывали дружественным айратам патроны и заедали это мясом подстреленного краснокнижного кулана. Но вот когда они не вышли на связь при внезапной проверке боевой готовности, терпение у неё урвалось. Опорожнилось всё без остатка прямо здесь, не отходя от кассы, из которой связистам был выдан полный и окончательный расчёт по всем статьям.

Велика Монголия, а ссылать советского солдата всегда найдётся куда! А вдруг некому собирать помёт овцебыков на острове Врангеля или на Таймыре? Однако с Таймыром в этом случае не срослось. То ли на всех сосланных из Монголии связистов какашек овцебыков бы не хватило, то ли ещё что… А посему направили их дослуживать под Красноярск, в нашу часть, чтоб взвыли и научились любить Родину так же горячо, как она отныне будет любить их. А кто не понял, тому разъяснение от начальника штаба: «Это вам не с монголками перемигиваться и нескромные предложения с пошлыми намёками монгольским комсомолкам делать! Здесь вами обороноспособность Отчизны будем крепить, начиная со строевых на плацу!»

Прибывших «декабристов» обрили наголо, переодели в подобающую стройбату форму. Выдали денежное довольствие на приобретение гигиенических приспособлений: зубных щёток, лезвий для бритья. Декабристы во главе с новыми командирами отделений из полковых запасов проследовали в «остров сокровищ» — полковой магазин. И дружно скупили несколько наименований одеколонов. Оказалось, для коктейлей «Парфюм». В полк декабристы доставили не только собственные тела, но и сокровенные знания о пропорциях коктейлей: чтобы и пена изо рта не пошла, и послевкусия мерзопакостного не оставалось. А после ароматизации бритых лиц изнутри и нутра — из нутра принялись обозначать своё место под сибирским солнцем групповым мордобоем местных обитателей казарм. Ну и так, для общего знакомства и неформального общения. Подняли и комендантское отделение, всё, в полном составе, для представления поднаехавшим. Может быть, впервые за всю историю полка старожильцы так тепло отнеслись к комендантскому отделению, которое рубилось не против них, а за них. Местные открыли второй фронт. Дружно вязали степную вольницу тесмяными поясными ремнями и складывали рядами на центряке лицами вниз. Вовчик Суспицын потом заметил: «Мы же связисты? Вот с местными и связались! Мы же связисты? Вот нас и связали…» Гарнизонная гауптвахта в тот день обслуживала исключительно наш полк. Что ж, будет кому грузить стекловату, хоть и не во глубине сибирских руд.

Околоподвалье и подвал

Отмутолив положенные семь суток на стекловате, протрезвевшие, но не сломленные духом бывшие обитатели привольных степей и полупустынь слегка изобразили почтение полковым порядкам. Однако их души рвались наружу из клетки полка. И вот это рвение довело рядовых Садовского и Морозова до плана покинуть негостеприимную часть и мигрировать в сторону родных пенатов, в край, где восходит солнце, то есть в Приморский.

Обычно солдат не дурак, даже если и сильно им прикидывается, чтобы спросу меньше было. Так и Садовский с Морозовым, приплюсовав друг к дружке интеллектуальный потенциал, совершили мозговой штурм. Здесь главное — как плюсовать. Если одну извилину связать рыбацким узлом с другой — получится длинная мысль, но без изощрений. А если мысль наложить на мысль, то держи, пожалуйста, мысль удвоенную. Если же раздробить обе извилины на фрагменты, поместить в одну ёмкость и интенсивно взбалтывать, то может выйти очень даже шизофренично;фантастического уровня планирование…

У Морозова с Садовским ничего так… Складно так получилось. Без взбалтывания. План был простым, но милым: обзавестись деньжатами на комфортное путешествие, вскрыв пару;тройку припаркованных у домов чьих;то личных автомобилей и реализовав их содержимое по демпинговым ценам заранее выбранным гражданским любителям халявщинки, покинуть часть. Переоблачившись в цивильное одеяние, переждать с недельку в подвале многоэтажного дома, ежедневно меняя дислокацию. Затем, когда по всем правилам поиски силами полка прекратятся, встать на крыло, вернее, на ноги — и в добрый путь! Автостопом на попутках, в вагонах товарняков… Романтика. Сказано — сделано.

Сосновогорск — город молодой. Девятиэтажки строили с бомбоубежищами. А в них молодёжь оборудовала «качалки». Тепло, сухо, маты, самодельные штанги и тренажёры. Лежбище надёжное, если снаружи привесить амбарный замок — непроникаемое. Здесь и экспроприированное складировать можно. И самим складироваться. Электричество для приготовления чая имеется, сумки с сухпайками заботливо припасены. Алчный Васёк;барыга за три магнитолы, пару курток;кожанок, набор инструментов, блок сигарет «Кэмэл», новенькие американские джинсы и несколько упаковок импортных презервативов выдал двести рублей и бутылку «Пшеничной».

Садовский поделился с Морозовым результатом «сделки»:
— Я так тебе скажу, Димон, чтоб он сдох с открытыми глазами, этот барыга! Вот прям от всего моего чистого сердца: чтоб он подавился, чтоб ему эти джинсы поперёк горла на шпагат сели! Я ему: не жмись! А он мне — нэпман хренов, буржуй, сука: «Хозрасчёт и самоокупаемость».
— Аналогично, зёма! Пусть этот спекулянт сдохнет, но чуток потом! И желательно на нарах. И, если что, не рядом с нашими. А пока пусть обещанное выполнит: тебе и мне справки формы номер девять от знакомой паспортистки принесёт.
— Сплюнь, Костян! Нам — дальнее зимовье в тайге. Вольная и честная браконьерская жизнь. Нары — Васюре.

А ещё подзаработали на перепродаже гражданским болгарских сигарет «Стюардесса» и духов «Дзинтарс 21» из полкового магазина. Штукатурщицы с объекта, на котором исправлялись трудом Морозов с Садовским, просто млели от советской «Chanel № 5», называя её патриотично, хотя и не от большого ума, «шинелью»:
— Мальчики, вы ещё «Шинель» принести сможете? А то у свекрови скоро день рождения… Ну не «Красную Москву» же ей дарить в юбилей? Правда ведь?

С денежным довольствием не то чтобы полное удовольствие, но кое;что на дорогу заготовлено. Всё! Можно слегка выдохнуть и просто…

«Прочёсываем» город квартал за кварталом, дом за домом, чердак за чердаком, подвал за подвалом. Днём и ночью, сменяя друг друга для короткого сна. Один остаётся снаружи, двое — в подвале. Несколько групп в Большом Красноярске: «шерстят» вокзалы. Быстро найдём — самовольное оставление части. Нет — дезертирство и пятно на знамя полка. В Управлении все уже в курсе. Начштаба каждый час лично докладывает о результатах поиска. Быстро найдём — звездопад не случится. Нет — быть Табакаю старлеем: из его роты «декабристы».

К полдню третьих суток у всех всё на исходе. Валентин, Башка и Копчик берут билеты сразу на два сеанса подряд и идут отсыпаться в киношку. Райс, я и Гена Кобзев тащим службу. Тоже не железные, а потому злые. Подвал за подвалом, подвал за подвалом…

Все «зазаборники» делятся на «потеряшек», «заблудших овец», «побегушников», «бегунцов», «оставленцев», «марафонцев». А вот таких на моей памяти ещё не было. Да и Игорёк Копцев за его полтора года службы не припомнил…

Всё! Даже Райс устал:
— Этот был последний подвал! Сейчас пойдём в «Кулинарию» рядом с почтой. Поедим. Когда последний раз мы ели и что, кто помнит? В четыре утра? А сейчас сколько?
Гена одобрительно кивнул:
— Как скажешь, командир… Только я там, наверное, прямо за столом вырублюсь. Глаза слипаются. Курево не помогает.
Райс на то и командир, чтобы действовать по обстановке:
— Мы поедим за «стоячими» столиками. А за ними не разоспишься. А ты, Вовчик, что скажешь?

— Давай ещё вот тот проверим, последний дом на этой улице? И тогда уж пойдём…

— Ладно. Какой номер у дома? Ты, Гена, записывай!

Идём к подвалу. Что;то здесь не так…

— Райс, смотри, замок не закрыт на ключ. Просто был прихлопнут, а теперь провис.

— Может, дворник инвентарь там держит?

— Витёк, Гена, я сердцем чую — здесь они!

Гена машет рукой:
— Сколько уже таких подвалов и таких мыслей было? Моё сердце уже нюх потеряло. И в животе от голода урчит.

Райс командует:
— Гена, здесь остаёшься, страхуешь. А мы — в подвал.

Подвал полутёмный. Светят по одной лампе в плафоне — через два плафона. Нет запаха пыли. Подвал «обжитой». Даже шкафчики для одежды. Не иначе для раздевалки на заводе предназначались. Или шефы с завода пацанам выделили. Точно — шефы! Штанга не самодельная, гири, борцовские маты, боксёрские груши…

Витёк по;хозяйски осматривает подвал:
— Давай снимем плафон. У нас разбился — непорядок! Говорил же, чтоб чай в нём не варили!

Я быстро взобрался Витьку на плечи и скрутил плафон. Он оказался тяжёлым, из толстого стекла — будто специально делали, чтобы в нём кипятили воду, когда нет другой посуды. Держа его в руке, мы двинулись дальше. Вдруг Витька поднял руку, обернулся и прижал палец к губам… Слышу сонное бормотание из темноты соседнего кубрика:
— Димон, спишь? Сколько времени?

Включаем свет в кубрике. Залетаем… Садовский преграждает нам путь с охотничьим ножом в руке. За его спиной с матов вскакивает Морозов, крутится, что;то ищет — нож, заточку? Медлить нельзя: они вооружены. Витька орёт благим матом:
— Пацаны, все сюда! Не стрелять! Брать живьём!

Вот откуда это у него взялось? Всё от недосыпа, всё от недосыпа… Я орать не стал, а метнул плафон в Садовского. То ли семь лет занятий гандболом сказались, то ли случайно вышло, но плафон попал в голову Садовскому. Да удачно так! Сбил я его с ног плафоном. Витька в один прыжок — к Садовскому. Нож выхватил. Врезал ногой по рёбрам. Морозов — на нас… Били мы его недолго, но сильно. Не успел он пустить в ход гвоздодёр — «фомку». Так близко смерть мы с Райсом видели впервые. Или показалось, что смерть? Кровь у меня стучала в висках. Удары я не считал.

Остановил меня Витькин ор:
— Хорош! Хорош! Вяжем им руки!

Сказано хорошо, только руки дрожат. Садовский лежит… Он;то живой, или я его… того…?

Сколько прошло времени? Сколько секунд длилась стычка? А… Не важно. Гена влетел в подвал. В руках ремень с сияющей металлической пряжкой;бляхой с пятиконечной звездой:
— Вы целы, пацаны?!

— Всё нормально с нами. Может, с самообороной палку перегнули.

Витька говорит дело про самооборону. У Садовского был нож. Трогаю Садовскому шею: пульс есть. На лбу, повыше левого виска, — здоровенная шишка. Плафоны тогда делали на совесть.

Гена положил мне руку на плечо — тяжёлую, спокойную:
— Волоха, ты не убил его, понял? Оклемается, гад. Ты его остановил. Тут разница есть. Тут или они вас, или вы их. Да скажи хоть что;нибудь!

Не могу. Не только руки дрожат, но и горло перехватило. Нет, не убил! Сознание просто вышиб. Со всей дури плафон зашвырнул. Да и стоял он рядом. Один выпад… и всадил бы нож в Райса.

Генка хлещет по щекам Садовского. Морозов воет:
— Костяна убили, фашисты! Костяна… Убили…

Генка злится:
— Заткнись, сволочь! Жива эта мразь!

Гена с Райсом поднимают Садовского за плечи, сажают, прислонив спиной к стене. Не дают завалиться. Садовский открывает глаза, приходит в себя и начинает материться. Гена рывком поднимает его на ноги и ведёт к выходу из подвала. Мы с Райсом ведём Морозова.

На улице к нам подбегает какая;то женщина лет сорока и начинает кричать, что сейчас вызовет милицию и нас посадят за издевательство над солдатами. Вид, конечно, у Садовского с Морозовым ещё тот. Не то чтобы мы с Витькой как;то особенно старались… Так вышло. Кудахчущая гражданка надоела Гене. И он осадил её:
— Мы, гражданка, при исполнении. А вы присутствуете при задержании особо опасных преступников, убийц, — и для пущей важности показал отнятый у Садовского нож. — Следуйте за нами в часть — будете свидетельницей по делу.

Крикливая особа вытаращила глаза, остановилась. Вспомнила, зачем и куда она шла, и скрылась в неизвестном направлении.

Идём по городу. Прохожие оборачиваются. Морозов разбитыми губами просит пить:
— Пацаны, пить хочу — не могу… Дайте попить, не фашисты же вы? Там, в нашей сумке, вода.

Гена несёт на плече здоровенную сумку беглецов, в которой вещественные доказательства. Останавливаемся. Гена достаёт бутылку минералки, ловко ножом Садовского открывает металлическую крышку. Подносит к губам Морозова. Тот жадно пьёт. Вода стекает по подбородку. Потом поит Садовского.

Вот и наш полк! Пока мы вели их через двор, я старался не смотреть на Садовского — боялся, что снова сорвусь. Подходим к кабинету начальника штаба. Дверь открыта. Слышно, как Александр Митрофанович докладывает большому начальству о поисках. В проём видно, что он, пока ещё подполковник, стоит по стойке «смирно». Витька смело, без стука, без положенных церемоний, влетает в кабинет и орёт: «Нашли!» Следом за Витькой мы вводим пропажу. Александр Митрофанович меняется в лице, перебивая начальство, кричит:
— Нашли! Мои ребята их нашли! Вот они, голубчики! Вот передо мной стоят! Оба! Оба!

Кивает Витьке головой на задержанных и вопросительно поднимает брови. Прикрывая трубку рукой, спрашивает:
— Почему в таком виде?
— Так мы это… Самооборона, — Витька кладёт на стол нож и «фомку». — Мы исключительно самооборонялись, двое на двое, по;честному.

Александр Митрофанович кивает. И вновь вытягивается в струнку:
— Мои оборонялись. Голыми руками. Двое на двое… Есть отметить! Есть поощрить краткосрочным отпуском! Есть к ноябрьским праздникам повысить в звании!

Положил трубку. Тоже пришёл в себя. Уже привычным голосом начальника штаба полка распорядился:
— К этим — капитана Шалаханова из санчасти для осмотра. Этих — под караул. Сами сядете и напишите, как всё было. Потом в столовую и отсыпаться. Дело вы своё сделали. Райс, ты уже в отпуске был — тебе не положено! Кобзев, сколько отслужил? То то, рано ещё тебе в отпуск: не соскучились ещё по тебе дома, хотя и просят характеристику на рядового Кобзева Геннадия Викторовича из милиции Тамбова… Так что собирайся, Вовчик, в отпуск! Знаю, что с Геной вы одного призыва… На день рождения хочешь? А когда? В октябре? А сейчас — тридцать первое июля… Ладно… Так это ты снайперски плафон метнул? Ладно, поедешь на день рождения!