Глава 3. Переписка о литературе, жизни и одиночест

До субботы оставалось четыре дня, и эти четыре дня Артём прожил как в тумане — только не в том, что съедал дом из рассказа Веры, а в другом, тёплом, почти забытом.

Они писали друг другу каждый день. Утром — короткие сообщения: «Доброе утро. Как спалось?» Днём — обрывки мыслей, ссылки на статьи, фотографии книг, купленных в букинистических магазинах. Вечером — длинные, тягучие разговоры о литературе, которые затягивались до часа ночи и заканчивались только когда у кого-то садился телефон.

Артём узнал, что Вера не любит Достоевского. Это было почти кощунством для человека, живущего в Петербурге, но она объяснила: «Он слишком громкий. Слишком много крика. Я люблю тихие тексты, которые шепчут». Она любила Гоголя, особенно «Портрет», и считала, что лучший русский рассказ двадцатого века — «Вишнёвый сад» Чехова. Артём не соглашался. Он говорил, что это «Тёмные аллеи» Бунина, и Вера называла его сентиментальным.

Они говорили о том, как одиноко быть писателем в стране, где книги никому не нужны. Вера рассказывала, как её рассказы возвращались из журналов с одинаковой формулировкой: «Не наш формат». Артём рассказывал, как после выхода «Пепла на клавишах» один критик назвал его «эпитафией самому себе». Они смеялись над этим. Смеялись, потому что иначе пришлось бы плакать.

Вера призналась, что пишет роман. Большой, мрачный, о городе, который медленно сходит с ума. Она работала над ним уже два года и боялась, что никогда не закончит.

— Я иногда сажусь за стол и понимаю, что не могу выжать из себя ни строчки, — писала она. — Будто внутри меня кто-то выключил свет.

Артём смотрел на эти слова и чувствовал, как в горле встаёт ком. Он знал это чувство слишком хорошо. Он хотел рассказать ей про «Поэт-ИИ». Хотел признаться, что его стихи, которые она так хвалит, — это работа алгоритма, что он сам давно ничего не написал. Но каждый раз, когда он набирал эти слова, что-то останавливало его. Страх. Или стыд. Или то самое одиночество, которое отступало только когда на экране появлялось её имя.

В четверг она прислала ему фотографию. На ней была её рука — тонкая, с длинными пальцами и синими венами, — лежащая на раскрытой книге. На странице было его стихотворение, обведённое карандашом.

— «И в каждом слове — пепел», — написала она. — Я перечитываю это каждый вечер. Это лучшее, что случилось со мной за последний год.

Артём закрыл лицо руками. В комнате было темно, только экран ноутбука светился холодным белым светом. Курсор мигал. Он открыл вкладку с «Поэт-ИИ», посмотрел на пустое поле промпта и закрыл её. Потом снова открыл. Потом снова закрыл.

Он написал Вере:

— Я хочу тебе кое-что рассказать. Не сейчас. При встрече.

Она ответила через минуту:

— Хорошо. У меня тоже есть что сказать.

Артём не спал всю ночь. Он сидел на кухне, пил холодный чай и смотрел в окно, где двор-колодец тонул в темноте. Где-то на пятом этаже горел свет — одинокое жёлтое пятно в чёрной стене. Артём думал о том, что, может быть, там тоже кто-то не спит, тоже смотрит на экран и тоже боится того, что должно случиться.

В субботу он собирался сказать ей правду. Он репетировал слова, подбирал интонацию, представлял, как она отреагирует. Он был готов к тому, что она уйдёт. Но он не был готов к тому, что она скажет то же самое.