Дорога в рай Глава 1

ДОРОГА   В   РАЙ

 -  А   я   вот  все   думаю,   есть   ли  рай  и   бессмертие?  - спросил,  глядя   в  небо,   Витька.
  -  Есть,  конечно,   детство,   в  нем  и   рай   и   бессмертие,  -  ответил  Вовка.

      

    Это   неправда,  что  в  жизни   с  годами  все   меняется.  В  одну  реку  не  войти  дважды.      Нет,   совсем  не   так.  Сквер   перед   вокзалом  в  Серове   все   тот   же,   не  изменился   за  те   почти   сорок   лет,   которые   я  в   нем   не  был.    Тот   же   круг,   ограниченный   заборчиком   из   металла,   те  же,  покрытые   пылью  деревья,   они   так   и  не  выросли,   и  хрустящий   под  ногами   песок,   и  скамейка      с   отполированными   тысячами   штанов   досками,    все,   как   тогда.   А  вот  и    автобус    с  открытой   дребезжащей    крышкой   перед   радиатором,   остановился   точно   в   том  же   месте,  напротив  входа   в  сквер!   Может   и   вывеска   на  той   стороне   вокзала  та   же?    «Надеждинск»
    Как   раз   то,   что    нам   надо  было,    трое  суток мы    ехали   с   надеждой.
   Сел,  и  глаза   закрывать   не   надо.   Вместе   мы  все.   Чемоданы   и  сумки   вокруг   скамейки.  Отец   в   военной   форме,   офицерской   фуражке,    черных,   блестящих   на   солнце,   хромовых  сапогах.     Мама,   молодая,   красивая,   в   легком,   светлом,   с    короткими    рукавами   платье.   Мы,   с  братом   беспечные   и  счастливые,   держим   в  руках   холодные   бумажные   стаканчики,  по  ним   стекают  прозрачные   капли  воды.  Это   фруктовое   мороженое,   отец   нам   принес.   Едим  его   деревянными   палочками.   Вкусно!  Невероятно   вкусно!    Первое   наше   мороженое.   
  -  Не   торопитесь,   горло   простудите,   заболеете  в  дороге,  -  говорит  мама.   
  -  Не  успеют,  к   вечеру   будем   на   месте,   на   двести  двадцатом  квартале,  -  успокоил   отец.
     И   солнце   такое  же,   там   же   и   висит,   как   тогда.  Сижу   на   скамейке,   жмурюсь,   приехал,   как   договаривались.  А  Борис   опоздал,   вышел   из   машины   грузный,  седой,   совсем   не  тот   черноволосый,   худой,   быстрый   мальчишка,  который   когда-то   носился   по    нашей   улице.   Знаю,  что  и  я   другой,    но  что-то  осталось   в  нас   от   тех   прежних,   обнялись,   не   боясь   ошибки.
  -   Давно   ждешь?   
  -   Давно. 
  -  Как  не   спеши,   километры  короче   не   становятся.
  -  Знаю.  Дорога.   Но   я   рад,   что  ты   задержался.   Вспомнил,   как   впервые   приехали   на   станцию  «Надеждинск».    Красиво  звучало.   Может  вернут  когда.  Ты  как?    Сходим   пообедаем?
   -  Да   нет.  Что  тут  осталось?   Часа   полтора.   На   Двадцатом   и  поужинаем   и  пообедаем.   Вечер   скоро. 
   -  Тогда   с   Богом?
   -  С  Богом!   
   Я   впереди  на  своей  машине,   за   мной   грузовик,   за  ним   Борька.   Какой   уж  Борька?  Да  тот  самый!    Бабушка   сберегла   мне   яблоко.   Большое   бардовое,    спелое.   Откуда  оно   у  нее?   У  нас  они   не   росли,   в  магазине   их   никогда   не  продавали.   По   осени   привозили   арбузы,   один   раз   в   год.    Еще,   осенью   приходил   вагон   с   капустой,   ее  покупали   мешками  прямо   в  вагоне,    разносили   по  домам,   солили  на   зиму.   Это   и  был   весь   набор   овощей  и   ягод,   что   привозили   на   Двадцатый.  Зимой   в   каждом   чулане  стояли   кадки   с   квашеной   капустой,   моченой  брусникой  и   мороженной   клюквой.    А   тут   яблоко!    Красивое,   тяжелое,   в  руку   не  помещается.   На   картинках   видел,   есть  не  ел.   Наверное,   Леня   из  Серова   привез,   а  бабушка   сама   есть   не   стала,   мне  приберегла,   Сашеньке.   Я   его   в  руки    и  бегом   на   улицу,   всем    показать.   Там    пусто,  только   Борька   Пантелеев   навстречу:
    -  Это   что   у   тебя?   Яблоко?
    -  Яблоко!
    -  Дай  половину.
   Я  разломил   ровно   пополам,  мы   сели   на  тротуар.   Потом   были   яблоки,   но  таких  вкусных,   таких   сладких   не   было.
   Теперь   вот,   Борис,   писатель,   член  Союза.   Говорят   пишет   книжку   про   наш    поселок.   Вырос,   все   выросли.    По   разному   выросли    пацаны   с   Двадцатого. 
    Ну   что   такое   семьдесят   километров?   Пролететь   меньше   чем   за  час.   Не  наш   случай.   Асфальт   заканчивается   перед   железнодорожным   переездом   у   Скипидарки,   дальше,   до  Первомайска   тоже   почти   дорога.   Зимой  да,  дорога,   а  летом   память   о  ней,    но  проехать  можно,    навстречу   красный  «москвич»,   за   ним  серое   облако  пыли.   Значит   ездят   люди,   мы  тоже   поехали   быстро.   Получилось  сорок  минут   на   двадцать   километров.    И   это   оказалось   неплохо,   оставшиеся   пять   почти   пешком,    хорошо,   что   давно   нет   дождей,    кроссовер   стонет   от   боли,  проваливаясь    в   колеи,   оставленные    поздними   весенними   лесовозами.    Двигатель   ревет  от  надрыва,   выбираясь   из   ям,   с  так  и  не  высохшей   грязью.  А  нам   надо,   там   Двадцатый.   
   Остановились   за   кладбищем,    оно   как   раз   рядом   с   развилкой   на   Ивановск.   Вовка    сидел  на   старом,   трухлявом    пеньке,   с  утра   ждал,   умеет   ждать,    не   в   тягость,    привык.     Поднялся:   
   -  Что   так   долго?   Хотя   дорога…
  Невысокий   коренастый   мужик    в  старом   пиджаке   и   такой   же   возрастной   кепке.  Изрезанное   кажется   до  самых   костей,   глубокими   морщинами   лицо     хорошо   выбрито.   А  глаза    те   же,  светлые,   детские,  не   изменились   со  школы.  Опять,   как   и  два   года   назад   удивляюсь  этому   взгляду,    так   не  вязался  он   с   тем   рассказом   о  себе.   Вовка   один   здесь,   последний   житель   в   нашем   поселке,    не   первый   год,   и  никого   рядом.    Как   бы   его   сберечь,    сберечь,  как  можно   дольше.   Пока    он   есть,    будем   знать,   что   каждое   утро   вместе   с  солнцем,    будет  подниматься  дым  над   его   домом,    а  значит   жив   он,   наш   поселок,    значит   есть   здесь   тот,   с  кем  можно   сесть   рядом  на  землю  и   помолчать   о  прошедшем.    И  хорошо,   что   будет    кому   хранить   наш   поклонный  крест.
    Вчетвером  разгрузили   машину.  Положили   крест  на   землю.   Грузовик  уехал.  Мы   поехали  к  Вовкиному   дому.   Крест  установим   завтра,   с  утра.   Остановились   у  палисадника,   он   старый,   давно   не   крашеный,    но   в   порядке,    все   штакетины   на   месте,   между   ними   равные   промежутки.   Вовка   молодец,   не    махнул  рукой,  значит   чтобы   не   говорил,    жить   собирается.    А   может     русское,   мужицкое,   как   говорится   -  сам   умирай,   а   рожь   сей.    Он,  конечно,   поляк,   но  все   равно,   русский  он.   На   кладбище   два  года   назад    он  подошел.   Я   приезжал   к   отцу,  еще  и   в  поселок  не   заехал,  а  он   уже   был   здесь.   Серега  услышал   мотор   и   привел.   Подошел,   протянул   жесткую   руку   и,   еще   не  отпустив   моей,   торопливо  заговорил.   Не  с   кем    говорить,   а   так   хочется   вылить   из   себя   накопившуюся   тяжесть.   Это   Серега   может   слушать   его   часами,    а  я   могу   уехать  не   дослушав,   и  он   опять  останется   в  немой   тишине.
  -   Не  хочу   жить,  Саня.    Желудок   весь   изрезан,   двадцать   процентов   от   него   осталось,  остальное   выбросили.               
   Помню   его   по  школе,   юркий   живчик.   Тридцати   метровый   школьный    коридор    проносился   за   перемену   раз   тридцать.    Для   того   и   перемена,   снять   усталость   томительного   сидения   на  уроке.    Мы  все   такие,   будь  наша  воля   отменили   бы  уроки,   оставили  одни   перемены.   Не   хочу   сказать,  что   любил   похвастаться,   нет,  но   слегка   преувеличить   свою  значимость,   приумножить  подвиги   свои   в   уличной   повседневности,    это   за   ним   водилось.   А  кто   из   мальчишек    был   без   этого  греха?    Все   не   без  него.   
   -  Может,    ошибаешься,   может   наоборот,   двадцать  процентов   выбросили,   а  остальное   оставили.    Скрюченным   болезнью  не  выглядишь,  вполне  крепыш, -  возразил  я.
Он   действительно   выглядел   приличным   таким   мужичком  -  боровичком.  Но   даже  не  это   главное.    Не  было  в  его   взгляде   тоски   по  ускользающей  жизни.  Смотрел  мимо, в  тайгу,  но   взгляд  не  был   потерянным.  Глаза  жили   здесь  и  сейчас.
   -   Это  не   я.  Это   память   природы   о  тех  людях,   что   жили   здесь,    она   хранит   их   энергию,  их   жизненную   силу,   их   неуступчивость   судьбе.  Она   хранит   и  питает   меня.   Еще   воздух,   в   нем   их  мысли   и  разговоры.   И  солнце,   и   ветер  и  лес.   Все,  что  осталось,   отдано   мне.
 -  Это   ты,  Вовка?   -  вырвалось   у  меня.
    -  О  чем   только   не   передумаешь  в  черные   зимы.   Только   все   равно,  не  рисуюсь,  не   вру  и   не придумываю.  Устал.   Жить   больше   не   хочу.   Ты  ведь  знаешь,   не   может   мужик   жить   для   себя,   может   только   тогда,  когда   знает   ради   кого.    У   меня   все   ушли.  Все. 
      Прошлой   зимой   случился   инфаркт.  Обрадовался,   но   непонятно  как    нажал  кнопку   вызова   скорой   на   телефоне.   Про   себя   думаю,  что  это   не   я  ее  нажал,   кто-то  другой,   кто   был   рядом.   Но   ведь  не   было   никого.    Может   даже   в  кажущейся   пустоте   рядом   всегда  кто-то   есть?   Не  знаю.  А   скорая  пришла,   через  несколько   часов,   я  уже   был  в  порядке,   посмотрели   кардиограмму,   забрали,  отвезли  в  город.
Лежу   под   капельницей,    на  тумбочке   рядом   стоит   стакан,   в  нем   жидкость  наполовину.   Запах    знакомый,   спиртом  пахнет.   Ну  я   и   хапнул.   Хапнул   и   в  кому.   Два  дня   блуждал   неведомо   где,    вернули,    а  я  не   просил.   Не  спрашивая   вернули.   Подлечили   и   домой.    А  в   начале   весны   история   повторилась.    Полностью,   неумолимо,   пункт   за  пунктом,    инструкция   какая-то.    И   снова  капельница   и  снова  стакан  на  тумбочке.   Кто   бы  рассказал,    слушать  бы  такое  вранье  не  стал.   Подумал:   
   -   Ну  вот!   От  судьбы   не  уйдешь!   Спасибо  вам,   ребята!   Прощайте!
    Взял,   махнул   снова,    опять   в  кому.   Я  вот   понять   врачей   этих  не   могу.  То  словом   достучаться  до  них  не   достучишься,   то  ноги   в  могилу  опустишь,  за  волосы   вытащат.   Мне  не  надо  было,   а  им  надо.  Теперь  жду   третьего   раза,  телефон   спрятал,  но  не  приходит   он,  третий   раз.
  -  А  ты   не   пробовал   испугаться?  -  спросил  я.   
  -  Чего?   -  удивился  Вовка.
  -  Инфаркта.   Спрятаться   за   занавеску   и   дрожать.   Страх,   он   магнит,    притягивает   то,   чего   человек   боится.   Только    не   надо,    осиротеет   поселок   без   тебя,   и   мы   осиротеем.    Странно,   что   не  осознаешь  ты   этого. 
      Может   понял,   а   может   разучился   бояться,  жив.   Над  окнами   дома,  шестиметровый,   выцветший,    плохо   читаемый   плакат  -  «Мы   строим   коммунизм!»    Дорогой   наверное   раритет.   На    крыше   белесый,   когда-то   красный  флаг,   Вовкина   память   о   стране,   которой  нет.   В   палисаднике   вишни,   не   было  их  раньше   в  поселке,    не   росли,   вымерзали.   А   теперь  вот  несколько,   высокие  для  этих   мест,   метра   за   два.   На   них   зеленые  еще   ягоды,   земля  перекопана,   ухаживает   Вовка.   Видимо  привез  их   откуда  то  и  посадил    в   память   о  прежней  фамилии   -  Вишневский.   Он  не  помнил   своего   отца,    мы   тем  более   ничего  не  знали,   кому  какая  разница.   Не  было  его   у   Вовки,   это   потом   отчим   появился,   а   у   него   новая  фамилия.   У  многих   наших  так.   
    -   Вы   давайте,   мужики,  в  дом,   а  я   Серегу   в  сарай   отведу,  чтобы  не  толкался   здесь   под  ногами.               
   Серега,  это   собака.    Породы  неведомой,   на  мой   взгляд,   помесь   кавказской   овчарки   и  дога.   Громада,   покрытая   густой   шерстью.  Серега   стоял,  опираясь   передними  лапами   на  калитку   и  время   от   времени    подавал  голос,  от   которого   дребезжали   стекла   в  окнах   дома.   А  выглядел   вполне  мирно,   даже  хвостом   пошевеливал,   и   когда  лаял,   отворачивал   голову   в  сторону   в  доказательство   того,  что  он  это  так,   для   порядка.
   -  Хозяин  он   здесь.   Всю   округу   пометил.   Медведи   обходят   поселок   стороной,   -  похвалил   Вовка   Серегу.
  -   Я   сначала   к  дому  своему   схожу,   два   года   не   был.               
  -   А  я  к   своему,   -   присоединился   ко  мне   Борис.
  -   Давайте,  я  пока   вы  ходите,   картошки   отварю.
   Эта   дорога  еще   не   заросла,   спускалась   вниз  от   конторы.   Стояла   она   здесь,   на  пригорке,    от   нее   виден   был  наш   дом.    Спешил,  увидеть  хотел  его   крышу,   но  нет,   вдали  пусто.   Два  года   назад   видели   мы  свой  дом  отсюда,  а   сейчас   его  нет.   Тогда  при  виде   его  в  душе   появилась   серая  печаль,   сейчас  сердце   сдавила   каменная   боль.    Спустились  наполовину    и   Борька   молча   свернул   вправо,   его   дом   стоял   там,   сразу   же  за   бараком.
    В  тот   раз   мы   подходили  к   дому  с  братом,   неожиданно   для   нас   впереди,   в  высокой   траве,  к   крыльцу   вела   хорошо   протоптанная   тропинка.
   -    Отец   ходит   домой,   -  сказал  я. 
   -   Кто-то   ходит,  печь  на  кирпичи   разбирает,  -  ответил   брат.   В  отличие  от  меня,  он  ближе   к   земле.      
    Мы   постояли   в   проеме   двери,  в   очередной   раз   удивляясь   тому,  как  мал  был   наш   дом,   казавшийся   в   детстве   большим.   Дальше  не   пройти,  доски   выломаны,  шагнуть   некуда.    Потом   сидели   на   пороге  сеней,   молчали.  Разговаривать  можно  и   молча,  если   говоришь  об  отце  и  матери   с  братом.   И   когда  ехали  обратно,  тоже   молчали.  Долго,  пока   за   спиной   не   осталась   половина   пути.               
   Прав  он   был,  мой  брат.  Дом   стоял,   пока   было   на  что  опереться.   Не   стало   очага,   берегущего   дом,  питающего   его   прошлым  теплом,  он   рухнул,   сложился.  Черные,  местами   покрытые   высохшим  мхом  доски   лежали   сверху,   закрывая   собой   брус   развалившихся   стен.   Прошел   по   этим   доскам  и  лег   на   них   грудью,  раскинув   руки.   Полежал  так,  вниз  лицом,  не  выдержал,   несколько  раз   поцеловал  старое   дерево   и   почувствовал,  как   становится  влажным   лицо.    Хорошо,  что один,  стыдно   мужику  плакать.    Ну  и  что,  мне  не  стыдно.   Здесь  был  я    мальчишкой,   были  живы   и  отец  мой  и  мать,   и  сейчас   под   этими   досками   живет  память  о  них.  И  я   вдыхаю,  чувствую   их   запах,  запах   отца   и   матери,  он   теплый,  молодой,  любимый,  он   здесь,   он   все   еще   живет   в   остатках   дома.