Глава 9. История браузера

Никто не кричал. Это было самое страшное.

Артём стоял у стола, Вера — у окна, и между ними было полтора метра воздуха, которые вдруг стали непреодолимыми, как пропасть. Гоголь сидел в коридоре и смотрел на них обоих жёлтыми глазами, будто понимал больше, чем они.

— Расскажи мне, — сказала Вера. Голос у неё был ровный, почти спокойный, и от этого становилось ещё хуже. — Расскажи, как это началось.

Артём сглотнул. Он смотрел на свои руки — длинные пальцы, обкусанные ногти, — и не узнавал их.

— Полгода назад, — сказал он. — После сборника. Я сел писать и понял, что не могу. Вообще ничего. Ни строчки. Как будто внутри меня кто-то выключил свет. Я пробовал пить — не помогало. Пробовал не пить — тоже. А потом увидел рекламу. «Поэт-ИИ». Первый месяц я просто баловался. Вводил промпты, получал тексты, правил их. А потом... потом я перестал править. Просто брал то, что давала машина, и выдавал за своё.

— И все стихи, которые ты мне читал? — Вера повернулась к нему. В её глазах блестели слёзы, но она не давала им упасть. — «Я искал тебя в пустых подъездах»? «И в каждом слове — пепел»? Всё это...

— Не моё. — Артём почувствовал, как что-то внутри него ломается. — Я не писал ничего настоящего с тех пор, как мы встретились. Я только нажимал кнопки. Я... я обманывал тебя.

Вера медленно отошла от окна и села на табуретку. Она смотрела в пол, и её руки лежали на коленях, как у школьницы на экзамене.

— Я тоже, — сказала она тихо. — Я тоже не всё писала сама. «Дом на краю тумана»... я начала его два года назад. Написала первые три главы. А потом застряла. Месяц сидела над пустым документом, как ты над своим. И тогда я нашла «Генератор прозы». Сначала я использовала его для описаний — погода, интерьеры, детали. Потом для диалогов. Потом для целых сцен. Я говорила себе, что это просто инструмент. Что я — автор, а он — мой помощник. Но это было враньё. Он писал за меня. Я только... я только нажимала кнопки.

Артём смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то странное — не гнев, не обида, а какое-то горькое, тошнотворное узнавание. Он видел в ней себя. Свою пустоту. Свой страх. Своё одиночество, которое они оба пытались заполнить чужими словами.

— Значит, мы оба, — сказал он.

— Мы оба, — повторила она.

Тишина снова заполнила комнату. За окном шёл дождь — мелкий, нудный, петербургский. Гоголь вышел из коридора, запрыгнул на подоконник и уставился на улицу, будто там было что-то интереснее, чем два сломленных человека.

— Я влюбился в твои рассказы, — сказал Артём. — Не в тебя. В них.

— А я влюбилась в твои стихи, — ответила Вера. — Не в тебя. В них.

Она встала. Подошла к шкафу, открыла дверцу и достала его куртку — ту самую, в которой он пришёл три месяца назад. Протянула ему.

— Тебе лучше уйти, — сказала она. — Не потому, что я тебя ненавижу. Не потому, что я не могу тебя видеть. А потому, что я не могу смотреть на тебя и думать о том, что все слова, которые я слышала от тебя, придумала машина.

Артём взял куртку. Пальцы не слушались. Он надел её, сунул ноги в ботинки, взял сумку с ноутбуком. У двери он обернулся.

— Я не хотел, чтобы так вышло.

— Я знаю, — сказала Вера. — Я тоже не хотела.

Он вышел на лестничную клетку. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. За ней было тихо — ни шагов, ни плача, ни проклятий. Только Гоголь мяукнул один раз, коротко и недоумевающе.

Артём спустился по лестнице, вышел во двор. Дождь усилился. Он стоял под козырьком подъезда, смотрел на мокрый асфальт и думал о том, что у него больше нет ни Веры, ни стихов, ни даже квартиры, в которую можно вернуться.