Металлолом. Правдивая история

I

У Ферапонта Савельевича Пряжкина было два твёрдых убеждения. Первое заключалось в том, что советская власть долго не продержится. Второе — что медь и железо всегда останутся в цене. Оба утверждения он держал при себе.

Ферапонт Савельевич занимался сбором металлического утиля. Постоянного жилья не имел, зато располагал складом во дворе бывшей мыловаренной фабрики, в двух переулках от Сухаревки.

Впрочем, жил он на складе только летом. Зимой перебирался в ночлежку, где было теплее и можно было узнать, в каком дворе меняют водопроводные трубы и где собираются выкинуть старую печку.

Ферапонт Савельевич был человек деловой. Он подбирал выброшенное железо и не хранил его дольше необходимого. Медный провод, редкий, а его ещё и обжечь надо до очищения, обычно отправлялся к приёмщику в тот же день, старые чугунные трубы — при первой подходящей оказии.

В тот день на складе находились три велосипедные рамы фабрики «Дукс», два автомобильных крыла неизвестного происхождения, несколько мотков украденной проволоки, радиатор центрального отопления и кусок железнодорожного рельса с клеймом 1894 года.

Рельс Пряжкин придерживал. Он весил немало, и Ферапонт Савельевич надеялся продать его с выгодой.

— Царская работа, — говорил он, поглаживая ржавый металл. — Теперь такого не делают.

— А при царе, значит, делали? — спросил сторож.

— При царе, брат, всё делали. Очень даже хорошо, но мало.

Посреди двора стоял дубовый буфет без дверец. Пряжкин собирался его разобрать на дрова, но постоянно откладывал. На буфете обитала трёхцветная кошка, которую он называл Контрибуцией. Кошка отличалась независимым характером, воровала колбасу в Столовой номер 5, что в Хохловском переулке, и совершенно не оправдывала расходов на своё содержание. Правда, расходов этих не было, но Ферапонт Савельевич все равно их учитывал как упущенную прибыль.

Однажды во двор бывшей фабрики въехали шесть подвод с досками, красками, инструментами и еще кучей утвари, вслед за которыми появились молодые люди в широких брюках и кепках.

Они осмотрели здание, долго спорили о пространстве, после чего потребовали у директора снести часть стен.

— Конструктивисты, — зорко подметил сторож, у него племянник во ВХУТЕМАСе учился.

— А, строители, значит, которые строят, — кивнул головой Пряжкин.

— Нет. Эти - которые рушат.

Через день над входом появилась огромная вывеска, составленная из букв разной величины и цвета:

«ЛЕВЫЙ ФРОНТ НОВОГО ИСКУССТВА».

Пряжкин долго рассматривал вывеску.

— Опять фронт, — тяжело произнес он. — Когда ж они навоюются?

В воскресенье состоялось открытие выставки. К фабрике на извозчиках потянулись нэпманы и нэпманши в дорогих пальто с воротниками из альпаки, с энтузиазмом стекались голодные студенты художественных училищ, дамы с короткими стрижками, на авто подъезжали ответственные работники, которым поручили разобраться, имеет ли выставка отношение к культурной революции.

В залах пахло свежей краской, папиросами, нарзаном и еще чем-то особенным, с металлическим привкусом. Посетители рассматривали полотна с цветными треугольниками, конструкции из фанеры и железных прутьев, а также неизвестные агрегаты, похожие на сантехнические.
 
Особенным успехом пользовался небольшой зал, в котором ничего не было. Над дверью висела табличка:

«ОТСУТСТВИЕ ПРИСУТСТВИЯ»

Посетители входили, осматривались и выходили. Некоторые возвращались, опасаясь, что пропустили основной посыл произведения. Один нэпман, страдавший от жары, поставил в углу пустой стакан.

Молодой художник немедленно потребовал его убрать.

— Вы разрушаете замысел!

— Так он же пустой!

— В том-то и дело!

Нэпман забрал стакан и удалился с выражением изумления от того, что его впервые обманули неизвестным способом.


II

Аркадий Львович Зильберман считался одним из самых проницательных художественных критиков Москвы и области.

Он носил пенсне, небольшую бородку и картуз рабочего фабрики «Большевик». После недавней поездки в Тамбов он понял, что без головного убора определённого фасона современное искусство производит недостаточно сильное впечатление.

Зильберман презирал старую живопись. Какой смысл изображать на холсте яблоко, если его можно купить на Сухаревке? Новое искусство, по его убеждению, должно не повторять действительность, а преобразовывать её. Правда, как именно преобразовывать действительность, он не знал. А та успешно сопротивлялась.

Осмотрев выставку, Зильберман вышел через заднюю дверь покурить папироску «Сафо».

И тут он увидел склад Пряжкина.

Рельс лежал наискось поверх чугунного радиатора. Над ним возвышалась велосипедная рама, зацепившаяся рулём за водопроводную трубу. Сквозь обод синело небо. Среди жестяных банок и обрывков проволоки возвышался старый буфет, на котором в неестественной позе лежала кошка. Всё это освещалось косыми лучами вечернего солнца.

Зильберман остановился. За много лет службы искусству он не видел ничего столь радикального. Особенно его поразила кошка. Голова ее свесилась с края буфета.

— Поразительно! — прошептал критик.

Из-за груды труб появился чумазый Пряжкин с ножовкой в руке.

— Гражданин, сдать или купить?

— Это ваше?

— Моё. Кроме стены. Стена казённая. Та, что справа. А левая моя.

Зильберман обошёл груду металла.

— Невероятная фактура. И какая композиционная смелость! А это животное? Живая природа в объятиях мёртвого металла.

— Какая живая природа? — удивился Пряжкин. — Сдохла с утра. В столовой номер пять отравилась. Надо выбросить, да всё руки не доходят.

Критик снял пенсне.

— Даже лучше, — сказал он тихо.

— Кому лучше?

— Индустрия и смерть. Металл и плоть. Последний крик органического мира перед торжеством машины!

Пряжкин  попятился.

— Послушайте, гражданин, вы из ветинспекции? Так я это бестелесное тело живо уберу и штраф уплачу, как положено.

Но Зильберман его не слушал.

— Скажите, вы сознательно поместили животное именно сюда?

— Она сама залезла. Колбасу украла в столовой и сдохла.

— Гениально! Бытовая подробность становится символом эпохи.

— Да какой символ? Она у меня мышей даже не ловила.

Зильберман достал записную книжку.

— Как называется ваше произведение?

— Какое произведение?

— Вот это.

Пряжкин обвёл взглядом двор.

— Металлолом.

Критик повторил название. Оно было превосходным: простым, суровым, лишённым литературных украшений.

— А ваше имя?

— Ферапонт Пряжкин.

Зильберман записал.

— Великолепно. Настоящая фамилия художника из народа. Вы ведь рабочий?

— Исконный пролетарий. Но сам по себе.

— Тем лучше. Самородок!

— Почему самородок? — насторожился Пряжкин. — Я золото не скупаю. Почти.

Критик торжественно пожал ему руку.

— Завтра я приведу сюда ценителей искусства. Ничего не трогайте. Особенно
животное!

— Так ведь завоняет животное.

— Именно! Именно!

Зильберман поспешил обратно в выставочные залы.

Пряжкин посмотрел ему вслед, почесал затылок и выбросил дохлую кошку за забором. Потом задумался. Если завтра действительно придут покупатели, следовало запросить вдвое больше за то, что стоило меньше.


III

Через день художественная Москва заговорила о Ферапонте Савельевиче Пряжкине. Зильберман опубликовал большую статью «Индустриальный реализм» в газете «Рабочая Москва» о ранее неизвестном, открытом им гении, самостоятельно нащупавшем новые пути пролетарского искусства.

«Пряжкин не изображает индустриальную эпоху, — писал критик, — он сам предъявляет её саму, без всяких условностей и буржуазных прикрас». Это было непонятно ни автору, ни читателям, что и вызвало их восторг.

Статью перепечатали. Во двор стали приезжать фотографы и молодые художники - неудачники. К этому времени от первоначальной композиции осталось немного. Пряжкин успел продать радиатор, две велосипедные рамы и большую часть кусков арматуры. Рельс он пока придержал.

Зильберман объяснил изменения развитием художественного замысла.

— Художник отказывается от постоянной формы!

Пряжкин не возражал. Вскоре его пригласили участвовать в новой выставке. Правда, сначала пришлось отвести художника в Центральные бани, постричь и одеть. Отмыть Ферапонта Савельевича оказалось значительно труднее, чем признать его гением.
На новую одежду он категорически не соглашался.

— Старая чем плоха?

— Она не соответствует вашему положению, — терпеливо объяснял Зильберман.

— Моему положению вполне соответствует. Я в нём с прошлого года живу.

В конце концов ему купили синюю блузу. Она сидела на Пряжкине несколько мешковато, но критик уверял, что так и следует одеваться художнику, порвавшему с мещанскими представлениями о красоте. На открытии Ферапонт стоял возле своей работы скромно, курил папиросу и наблюдал за публикой.

Его удивляло, что люди могут целый вечер разглядывать старое железо, не интересуясь ценой.

Один молодой человек долго расспрашивал металлиста утиля об отношении к форме.

— Почему вы отказываетесь от неё? — спросил юноша наконец.

— От какой формы?

— От всякой!

— Почему от всякой? — удивился Пряжкин. — У меня и уголок есть, и швеллер, и тавровая балка. Только листовое железо теперь дорого.

Молодой человек восторженно повернулся к Зильберману:

— Слышали? Он мыслит непосредственно материалом!

Зильберман таинственно промолчал.

Чуть позже подошла красивая дама в каракулевом жакете.

— Я чувствую в вашем произведении тоску по утраченной телесности, — сказала она, пристально глядя на Пряжкина.

— Кошку, что ли, жалко? — догадался художник.

Дама рассмеялась.

— Вы удивительно жестокий человек.

— Неправда ваша. Я с ней делился. Сам колбасу ел и ей давал ошметки.

— Какой поразительный примитивизм! Вы должны непременно побывать у меня.

Она сунула ему в карман записку с телефонным номером. Пряжкин впервые подумал, что искусство имеет некоторые преимущества перед торговлей утилем.

Газеты между тем захлёбывались от восторга. Одна называла его выразителем стихийного пролетарского мироощущения. Другая утверждала, что его произведения наносят сокрушительный удар буржуазной эстетике. В третьей говорилось, что ржавчина у Пряжкина представляет собой политический протест против Чемберлена.
Последняя статья его особенно озадачила.

— Скажите, Аркадий Львович, — спросил он, — а этот Чемберлен тоже медью да чугуном торгует?

— Чемберлен — английский министр.

— Вот как. А чего ж я против него выступаю? Он мне вроде не конкурент.

— Не вы, Ферапонт Савельевич. Ваше искусство.

— А-а. Ну, искусству виднее.

Потом Пряжкин признался:

— Я ведь вообще никакой не пролетарий. Я кустарь.

— Это неважно, — ответил Зильберман. — Вы выражаете объективные процессы независимо от собственного сознания.

— А за это платят?

— При известных обстоятельствах очень хорошо.

И действительно, обстоятельства складывались благоприятно.

За первую выставку Пряжкин получил больше, чем выручал за две недели торговли металлом. Снимки его работы приобрёл заграничный журнал. К нему стали обращаться «маэстро».

Последнее слово Пряжкин поначалу принимал за кличку, а после понял, что это название должности.


IV

В следующем месяце Пряжкина пригласили участвовать в большой выставке нового искусства в бывшей усадьбе Барышниковых на Мясницкой.

Зильберман лично объяснил ему, что теперь необходима работа, способная удивить не только Москву, но и весь художественный мир.

— Вы не можете бесконечно повторять себя, Ферапонт Савельевич. Необходим творческий рост!

— А насколько?

— Что насколько?

— Вырасти-то?

Критик посмотрел на него с некоторым сожалением.

— Вы неисправимы, Пряжкин.

Однако Ферапонт Савельевич решил постараться.Прежде он собирал утиль по двум признакам: чтобы купить подешевле и продать подороже. Теперь приходилось думать о красоте. Это оказалось гораздо труднее.

Старый радиатор показался ему недостаточно выразительным. Велосипедная рама — слишком обыкновенной. Чугунный утюг хорошо смотрелся возле трубы, но совершенно не подходил к швейной машинке.

Однажды он нашёл великолепную железную дверцу от купеческого сейфа и немедленно показал Зильберману.

— Неплохо, — сказал критик. — Но боюсь, здесь чувствуется некоторое тяготение к академизму.

— Так ведь сейф дореволюционный.

— Именно.

Дверь пришлось продать.

Затем критик заметил, что новой композиции недостаёт внутреннего напряжения.
Пряжкин просунул железный прут в трубу и согнул его.

— Теперь есть?

Зильберман не ответил.

На другой день художник выбросил прут и заменил его велосипедным ободом. Обод тоже пришлось согнуть.

Особенно мучила его ржавчина. Зильберман утверждал, что она несёт на себе следы времени. Пряжкин соглашался, но всё-таки считал, что слишком ржавое железо производит плохое впечатление. В результате он очистил часть деталей проволочной щёткой. Потом обнаружил, что ржавчина получилась неодинаковая, и долго пытался добиться нужного оттенка.

На четвёртый день железо ему стало сниться.

Однажды ночью Пряжкин проснулся от мысли, что швейная машинка стоит неправильно. Зажёг керосиновую лампу, вышел во двор и повернул её к стене. Тени от лампы рисовали абстрактные картины на заборе.

Утром переставил всё обратно. Композиция должна быть композиционной.

Пряжкин почти перестал заниматься торговлей. Увидев на улице старую трубу, уже не прикидывал её вес, а размышлял, достаточно ли она трагична для апогея эпохи классовой борьбы.

Он прислушался: с улицы, заглушая шипенье паровозов на станции, раздавался звонкий горн и барабанная дробь. Это пионеры прочёсывали улицу за улицей в поисках утильсырья.

Пряжкин уныло продолжал  пристраивать железяки то так, то эдак.

Сторож, наблюдавший за этими занятиями, прямо заявил:

— Зря стараешься, Ферапонтич. Тут намедни отряд имени Дзержинского по соседним переулкам прошёлся — мётлами машут, план по утилю выполняют. Им что ржавая балка, что твоё «высокое искусство» — для них всё единый металлолом. Лучше бы ты  пил. Не будет от этого проку.

— Как бы эти хулиганы у меня чего не спионерили, — пронеслась у Пряжкина тревожная мысль.


V

Наконец произведение было готово.

Оно называлось «Металлолом № 2».

Композиция состояла из девяти тщательно подобранных металлических предметов, установленных на деревянном помосте. Каждый находился под определённым углом. В центре стояла швейная машина «Зингер», к которой художник прикрепил манометр без стрелки. Всё это выглядело весьма солидно.

Через пару дней на открытие, выставки  Пряжкин явился в новой синей блузе и с тщательно вымытыми руками. За окном то сильнее, то тише звучал горн и барабаны. Но публика проходила мимо его композиции. Некоторые останавливались возле манометра. Один посетитель спросил, работает ли он. Узнав, что не работает, разочарованно отошёл.

Пряжкин дождался Зильбермана.

— Ну как?

Критик долго смотрел на композицию.

— Вы очень выросли, Ферапонт Савельевич.

— Это хорошо?

— Безусловно. Но, к сожалению, вы утратили непосредственность.

— Так я ее еще с Катькой в церковно-приходской школе потерял.

— Раньше вы были свободны. Теперь слишком заботитесь о впечатлении.

— Так ведь вы сами велели стараться!

— Художник должен стараться, но незаметно.

Пряжкин посмотрел на него с неприязнью.

— Ты уж мне честно скажи, Аркадий Львович. Сколько дадут?

Аркадий Львович не ответил.

Затем он пошёл осматривать остальные залы. Всюду были навалены стальные конструкции. В одном зале возвышалась груда водопроводных труб. В другом с потолка свисали велосипедные рамы. В центральном зале стоял трактор без колёс, обмотанный колючей проволокой.

Пряжкин остановился возле трактора.

— Варвары, — прошептал он. — Хорошую машину испортили.

Но особенно его поразил немецкий отдел.

Там, под большой надписью на незнакомом языке, лежали аккуратные мотки толстого медного кабеля. Кабель был великолепен. Чистая электротехническая медь, почти без окислов, в хорошей изоляции. Её можно на костре обжечь. Изоляцию. Пряжкин присел, осторожно потрогал моток и прикинул вес композиции. Не меньше пяти пудов. Он нашёл Зильбермана.

— Аркадий Львович, вы эту медь видели?

— Разумеется. Выдающаяся работа берлинского мастера.

— Почём он её брал?

— Не знаю.

— Узнать бы.

— Зачем?

— Так ведь пять пудов!

Зильберман вздохнул.

— Вы опять смотрите на искусство с точки зрения сборщика утиля.

— А с какой же ещё?

— В этом ваша трагедия, Пряжкин.

Ферапонт Савельевич ничего не ответил. Он и сам чувствовал, что это был провал: манометр не может соревноваться с первоклассной медью.

VI

Около 6-ти вечера, когда выставка закрылась и последние посетители разъехались, к усадьбе подошёл пионерский отряд.

Впереди шёл горнист, за ним знаменосец, затем два десятка пионеров в красных галстуках. Замыкали шествие ребята с ручными тележками и вожатый с блокнотом. Отряд собирал старый лом на нужды индустриализации и уже второй день отставал от соседней школы.

У ворот горнист протрубил сбор. Сторож выглянул из будки и поморщился.

— Вы чего шумите? Здесь выставка.

— Сбор металлического утиля, — ответил вожатый Жора Гершкович и показал бумагу с печатью школьного совета отряда. — Помогаем индустриализации.

— Тут у нас это, искусство пролетариата, — возразил сторож.

— Пролетариат с нами, — заявил Жора. — Мы быстро.

Сторож колебался, но тут горнист вновь взялся за инструмент. Сторож предпочёл открыть ворота.

Пионеры работали с замечательной добросовестностью. Младшие собирали гайки, обрезки проволоки и железные костыли. Старшие грузили трубы и велосипедные рамы. У помоста Пряжкина отряд задержался в задумчивости.

— Это что? — спросила девочка с двумя косами.

— Композиция, — прочёл вожатый на табличке.

— А из чего?

— Из металла.

Вопрос был исчерпан.

Швейную машину сняли вдвоём. Изогнутые прутья распрямили настолько, чтобы уместились на тележке. Девочка с косами бросила в тачку манометр. Деревянный помост оставили: по дереву у отряда плана не было.

Возле трактора разгорелся спор. Тащить его оказалось невозможно, а разбирать без инструмента — долго. Отряд ограничился тем, что взял только железные гайки, с большим вкусом разложенные автором.

Дело дошло до немецкого кабеля. Вожатый потрогал изоляцию и нахмурился.

— Совсем хороший. Может, оставим?

— А зачем он здесь лежит? — спросил горнист.

Этот довод оказался решающим. Кабель погрузили на самую прочную тележку, после чего она немедленно сломалась. Пионеры переставили медь на две другие и до самого выхода несли пустую сломанную тележку на руках.

Работа продолжалась до темноты. На прощание отряд подмёл залы, выстроился во дворе и оставил на столе сторожа записку: «Спасибо за помощь в сборе металлолома! Пионерский отряд имени товарища Дзержинского». Горнист подал сигнал. Дети с песней двинулись по переулку, толкая нагруженные тележки. Пение постепенно удалялось, а одна особенно длинная труба ещё некоторое время отзывалась эхом на каждом булыжнике.

Наутро директор музея вошёл в первый зал и остолбенел. Во втором он схватился за сердце. В центральном, где вчера возвышался трактор, обнаружилась только ходовая часть трактора. Остальные залы были почти пусты.

— Украли! — закричал директор. — Украли все экспонаты!


VII

Зильберман появился в музее к полудню. Директор уже вызвал милицию, показывал записку, а журналисты записывали фамилию вожатого — Гершкович.

Аркадий Львович осмотрел пустые постаменты, прочёл пионерскую благодарность и неожиданно просиял.

— Товарищи, да вы понимаете, что произошло?

— Прекрасно понимаю! — крикнул директор. — Дети разграбили выставку!

— Нет, — сказал Зильберман. — Дети её завершили.

Директор растерянно замолчал.

— Мы годами говорили о слиянии искусства с жизнью. И вот жизнь сама пришла за искусством! Пионеры не стали рассуждать о материи — они взяли материю и отправили её в промышленность. Это не кража. Это коллективный акт!

— А они знали, что участвуют в акте? — спросил журналист.

— Именно потому и участвовали по-настоящему, что не знали! Их не испортила теория.

— А кто распорядился вывезти имущество? — спросил милиционер.

— Само искусство, — ответил Зильберман.

Милиционер посмотрел на него и попросил письменное распоряжение.

Зильберман предъявил программу выставки, где говорилось об уничтожении старых форм и возвращении материала в производство.

Директор заверил, что претензий к пионерам не имеет. Сторож добавил, что дети оставили благодарственную записку.

Милиционер записал объяснения, осмотрел пустые постаменты и ушёл. Спорить с ценителями новейших веяний он не собирался, особенно если потерпевшие отсутствовали.


VIII

На следующее утро Ферапонт Савельевич проснулся поздно.  Накануне  он до полуночи принимал металлолом на площадке за товарной станцией. Пионеры доставили туда всё собранное. Горнист явился последним — он потерял в темноте мундштук и полчаса искал его среди велосипедных рам. После послушно сдал латунный горн в утиль.

Трубы, швейные машины и прочие произведения нового искусства были рассортированы. Немецкий кабель Пряжкин лично запер в сарае, дважды проверил замок и на всякий случай подпер дверь чугунной батареей.

Теперь предстояло свести расходы.

Пионервожатому — двадцать пять рублей на нужды отряда. Сторожу — десять за содействие культурному мероприятию. Аркадию Львовичу Зильберману — пятьдесят за консультацию по вопросам революционного искусства.

Последняя статья особенно раздражала Пряжкина.

— Пятьдесят рублей за разговоры! — ворчал он. — И ведь ещё торговался.

Впрочем, без Зильбермана дело могло окончиться неприятностями.

Пряжкин ещё раз пересчитал выручку, вычел расходы и довольно потёр руки.

Вечером пионервожатый Гершкович заглянул к нему на новую площадку.

— Ферапонт Савельевич, ребята спрашивают, когда следующий сбор металлолома?

Пряжкин задумался.

— Надо сначала узнать, когда у наших авангардистов следующая выставка будет.