Жизнь взаймы глава 1 Роман исповедь

Часть первая. Время, которого у нас не было

Глава первая. Среда


Я убил своего внука.
Нет, это не совсем точно. Когда я пишу эти строки, он ещё жив. Врачи даже говорят, что у нас есть надежда. Впрочем, слово «надежда» врачи употребляют с той же осторожностью, с какой банкиры произносят слово «гарантия».
А в моём возрасте уже начинаешь понимать разницу между тем, что тебе говорят, и тем, что предпочитают не говорить.
Сегодня утром я смотрел, как Даня пытался самостоятельно застегнуть рубашку. Ему четырнадцать лет. Пальцы у него дрожали, и маленькая перламутровая пуговица никак не хотела попадать в петлю. Наконец он рассердился и попросил меня помочь.
Мне пришлось отвернуться.
Я не мог смотреть на эти пальцы.
Когда-то они были маленькими, смешными, вечно испачканными шоколадом. Я помню, как он просовывал их в мою ладонь и говорил: «Дедушка, держи меня крепче, а то я потеряюсь».
Теперь его пальцы похожи на мои.
Иногда я думаю, что самое страшное наказание для человека — не смерть. Самое страшное — видеть, как твои ошибки становятся морщинами на лице того, кого ты любишь.
Но я забегаю вперёд.
В моей истории всё началось со среды.
Обыкновенной среды, которая никак не желала наступать.

Это было девять лет назад, на берегу Средиземного моря.
Мне тогда исполнилось семьдесят два. Возраст, в котором человек ещё способен считать себя мужчиной, особенно если поблизости нет зеркала, но уже перестаёт покупать зелёные бананы впрок.
Моя жена Вера умерла двумя годами раньше.
С тех пор я плохо переносил тишину.
Когда живёшь с человеком сорок три года, ты привыкаешь не только к его присутствию, но и к звукам, которые он издаёт, сам того не замечая.
Вера любила тихонько напевать, когда готовила завтрак. Причём она никогда не знала слов целиком и обычно заменяла их какими-то нелепыми слогами.
Иногда меня это раздражало.
Теперь я был готов отдать половину оставшейся жизни, лишь бы ещё раз услышать, как она фальшиво поёт на кухне.
Именно поэтому дочь настояла, чтобы я поехал с ними к морю.
— Папа, тебе надо отвлечься.
Я всегда удивлялся этому выражению.
От чего можно отвлечься, когда умерла женщина, с которой ты прожил почти всю жизнь?
От любви?
От памяти?
От пустой половины кровати?
Но спорить не стал.
Во-первых, дочь унаследовала характер матери.
Во-вторых, ехал Даня.
А ради Дани я в то время готов был отправиться хоть на Луну.

В то утро он разбудил меня без четверти семь.
— Дедушка!
Я открыл один глаз.
— Что случилось?
— Сегодня среда?
— Нет.
— А какой сегодня день?
— Воскресенье.
Он нахмурился.
— Ты уверен?
— К сожалению, да.
Даня постоял возле кровати, размышляя.
Ему было пять лет, четыре месяца и одиннадцать дней. Последнюю цифру он велел мне не забывать, потому что, по его мнению, каждый прожитый день приближал его к взрослой жизни.
— А может, ты ошибся?
— В чём?
— В днях.
— Даня, я сорок лет преподавал в медицинском университете. Мне приходилось считать вещи гораздо сложнее дней недели.
— Но ты же старенький.
Против этого аргумента возразить было трудно.
Я вздохнул и сел.
— Хорошо. Допустим, я ошибся. Что тогда?
— Тогда сегодня среда!
Он произнёс это с таким восторгом, словно ошибка престарелого профессора могла изменить устройство Вселенной.
Дело заключалось в том, что на среду была назначена поездка в Диснейленд.
Даня мечтал о ней почти год.
Он заранее изучил карту парка, выучил названия аттракционов и несколько раз объяснял мне, почему настоящий сказочный замок непременно должен быть голубым.
— А красным нельзя?
— Дедушка, ты ничего не понимаешь!
Я согласился.
Мне вообще всё чаще приходилось соглашаться с тем, что я ничего не понимаю.
Особенно в вопросах, касавшихся компьютерных игр, современных мультфильмов и женской логики.

После завтрака мы пошли к морю.
Даня нёс пластмассовое ведёрко, две лопатки и деревянный кораблик, который я купил ему накануне.
У самой воды он остановился.
— Дедушка, а сколько ещё ждать до среды?
— Три дня.
— Три?!
Он посмотрел на меня так, словно я сообщил ему о трёх пожизненных заключениях.
— Целых три дня?!
— Даня, это совсем немного.
— Для тебя немного!
Я рассмеялся.
— А для тебя?
Он сел на песок.
Некоторое время молча копал ямку.
Потом поднял голову.
— Для меня это целая вечность.
Я не придал этим словам значения.
Дети часто преувеличивают.
Для них огромной бедой бывает потерянная игрушка, а величайшим счастьем — мороженое, купленное вне расписания.
Но Даня продолжал:
— Ты понимаешь, дедушка, я вчера весь день ждал, чтобы наступило сегодня. А сегодня наступило, и оказалось, что это опять не среда.
— Ну и что?
— Как это «ну и что»?!
Он даже перестал копать.
— Значит, мне придётся ещё завтра ждать. И послезавтра. И только потом...
Он вдруг замолчал.
В глазах его появились слёзы.
— Дедушка, я не хочу столько ждать.
Я присел рядом.
— Данечка, но ведь время всё равно пройдёт.
Он покачал головой.
— Оно не проходит.
— Как это?
— Оно стоит.
И тут мне почему-то стало не по себе.
Не от его слов.
От того, насколько искренне он это сказал.
Для него время действительно стояло.
Огромное, бесконечное, невыносимое.
И впереди лежали целых три дня — пространство, которое он не мог охватить воображением.
Я погладил его по голове.
— Знаешь, когда ты вырастешь, всё будет наоборот.
— Как?
— Время начнёт идти очень быстро.
Он удивился.
— Быстрее машин?
— Иногда мне кажется, быстрее самолётов.
— А ты можешь его замедлить?
Я улыбнулся.
— Нет, мой хороший.
Он посмотрел на меня с разочарованием.
— Но ты ведь профессор!
— Да.
— И учёный!
— Да.
— И даже лечишь людей!
— Иногда получается.
Даня вздохнул.
— Тогда придумай.
Я рассмеялся.
— Что придумать?
— Чтобы время шло как надо.
Я хотел спросить, как именно надо.
Но он уже побежал к воде.
А я остался сидеть на песке.

Сейчас, когда я вспоминаю этот разговор, мне кажется, что в тот момент кто-то невидимый предупреждал меня.
Разумеется, это глупость.
Я учёный и не верю в знамения.
Я не верю в предчувствия.
Не верю в мистическую связь событий.
И всё же...
Человеку, совершившему непоправимое, очень хочется верить, что судьба заранее подавала ему сигналы.
Это позволяет хотя бы разделить с ней ответственность.

В тот день я впервые за много лет вспомнил себя ребёнком.
Мне было лет шесть.
Мы жили в старой ленинградской коммунальной квартире.
Отец работал на заводе.
Мать преподавала математику.
Они возвращались поздно.
А я сидел у окна и ждал.
Помню зимний вечер.
За окном падал снег.
Во дворе горел единственный фонарь, вокруг которого кружились снежинки.
На стене висели часы.
Большие, круглые, с жёлтым циферблатом.
Я смотрел, как ползёт секундная стрелка.
Она делала круг.
Потом ещё один.
Потом третий.
Но минутная почти не двигалась.
Мне казалось, что я провожу у окна целую жизнь.
Однажды я даже решил, что часы сломались.
Снял их со стены.
Потряс.
Они продолжали идти.
Тогда я заплакал.
Потому что не понимал, как можно пережить столько времени до маминого возвращения.
А теперь?
Теперь я просыпался в понедельник, а в пятницу удивлялся, куда исчезла неделя.
Я покупал новогодние подарки, а потом почти сразу снова видел украшенные ёлки.
Однажды, разбирая бумаги, обнаружил приглашение на конференцию, которая, как мне казалось, состоялась совсем недавно.
Оказалось, прошло одиннадцать лет.
Одиннадцать!
За это время Даня мог бы дважды прожить всю свою тогдашнюю жизнь.
А я даже не заметил.

Я сидел под зонтом и смотрел на море.
Вдруг мне пришла в голову мысль.
Сначала простая.
Почти банальная.
А потом настолько чудовищная по своим последствиям, что теперь я предпочёл бы никогда её не иметь.
Что, если человек стареет не только потому, что его организм изнашивается, но и потому, что сокращается сама полнота переживаемого времени?
Я знал, что мозг ребёнка и старика по-разному обрабатывает информацию.
Знал, как меняются внимание, память, нейронная пластичность.
Знал, что субъективная длительность событий зависит от количества изменений, которые человек способен заметить и сохранить.
Но ведь между восприятием времени и биологическим старением могла существовать связь, которую никто ещё не исследовал!
Я достал блокнот.
Нарисовал схему.
Потом ещё одну.
Подчеркнул несколько слов.
И вдруг понял, что не слышу моря.
Не вижу солнца.
Не замечаю людей.
Я уже был в лаборатории.
Мысленно.
За тысячу километров отсюда.
Передо мной стояла задача, которой можно было посвятить остаток жизни.
И, возможно, именно этот остаток сделать бесконечным.

— Дедушка!
Я поднял голову.
Даня стоял передо мной.
В руках он держал сломанную башню песочного замка.
— Пойдём купаться!
— Подожди минутку, мой хороший.
— Ну дедушка!
— Сейчас, Данечка. Только запишу одну мысль.
Он постоял.
Потом молча положил башню на песок.
И пошёл к воде один.
Я видел, как он оглянулся.
Но не встал.
Мне казалось, что мысль может исчезнуть, если я отвлекусь хотя бы на секунду.
Теперь я часто вспоминаю именно этот момент.
Не лабораторию.
Не открытие.
Не медицинскую премию, которую мне вручат через шесть лет.
А маленького мальчика с пластмассовой лопаткой.
Который хотел, чтобы дедушка пошёл с ним купаться.
И дедушку, который был слишком занят изобретением времени, чтобы подарить ему десять минут.

Вечером мы сидели на балконе.
Даня устроился у меня на коленях.
Море уже потемнело.
На дальнем берегу зажглись огни.
Он долго молчал, потом спросил:
— Дедушка, а когда ты умрёшь?
Дети удивительно жестоки в своей невинности.
Они спрашивают о вещах, которые взрослые стараются не произносить вслух.
— Не знаю, Данечка.
— Скоро?
— Надеюсь, не очень.
Он задумался.
— А можно сделать, чтобы ты не умирал?
Я обнял его.
— Пока нельзя.
— А ты придумай.
Второй раз за день.
И второй раз он произнёс это с полной уверенностью в моих возможностях.
Я вдруг почувствовал такую нежность к нему, что стало трудно дышать.
— Постараюсь, мой мальчик.
Он прижался щекой к моей груди.
— Только обязательно.
— Почему?
— Потому что я хочу, чтобы ты всегда со мной ездил.
— Куда?
— В Диснейленд. И ещё куда-нибудь.
Я поцеловал его в макушку.
От волос пахло морем, детским шампунем и солнцем.
— Хорошо, Данечка.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Он закрыл глаза.
Через несколько минут уснул.
А я продолжал сидеть, боясь пошевелиться.
На горизонте медленно погас последний красный отблеск заката.
И я подумал, что, возможно, впервые в жизни понял, для чего мне действительно нужно время.
Не для научных работ.
Не для премий.
Не для путешествий.
А для того, чтобы как можно дольше держать на руках этого маленького человека.

Сейчас, спустя девять лет, я снова держу его руку.
Только она уже почти взрослая.
Кожа сухая.
Пальцы худые.
Под ногтями появилась странная синеватая тень.
Даня спит.
Иногда во сне он тихонько стонет.
На соседнем столике лежит старый деревянный кораблик, тот самый, который я купил ему на море.
Он сохранил его.
А я сохранил фотографию, сделанную в тот день.
На ней пятилетний мальчик смеётся, стоя по колено в воде.
И рядом с ним старик, который ещё не знает, что станет убийцей собственного счастья.
Я смотрю на фотографию и думаю:
Господи, почему же я тогда не пошёл с ним купаться?
Ведь у меня было столько времени.
Столько времени...
А я этого не знал.
Конец первой главы.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым