Родовая память

Русские точны. И если бы я не сидел в кустах, убило бы меня точно. Когда я очухался, увидел: толстый ствол дерева лежал на бёдрах; ног и паха не чуял, и только надеялся, что там не разорваны сосуды. Пошевелил левую руку, так стрельнуло, что я взвыл, вижу: рука сломана под углом, кожу прорвало, течёт кровь.
Удалось дотянуться до аптечки, вколоть промедол и наложить гемостатик.
Но боль не уходила, явно подсунули подделку, я ждал забытья…

Богдан тянул за собой за уздечку кобылу. Та шла странно, взбрыкивалась. Богдан усмехнулся: лошади явно мешала волочащаяся по ухабам баба, привязанная к хвосту. Рядом шлёпали по хляби кое-как одетые дружки. Повеселились в лесу, а теперь хочется в доме согреться.
А впереди – покрытые гнилой соломой хаты деревни Ляски. За плетнями – ни души.
Они вышли к часовне, что на узкой и заросшей трын-травою площадке. Богдан отвязал от хвоста изнасилованную ватагой тётку. Как там её? Варвжецкая. Не еврейка, не русская, сказала, дура, чтоб перестали грабить. А мы не грабим! Атаман говорил, чтоб мы должны убить всех довольных царской властью, а остальные будут холопами, чтоб работали на них, панов. Что вся Европа нам помогает. Что Наполеон опять пойдёт на царя.
Ребята ловко перекинули верёвку через сук дуба, что возле часовни, подтянули поближе тётку, завязали у неё на шее узел петли. Баба заверещала, просила дать помолиться перед смертью. «Всё равно тебя ждёт ад!» – ватаге весело, заткнули ей рот подолом. Нечего ей пачкать своими греховными словами уши Бога. Пусть смотрят холопы на её казнь и не противятся.
Тётка ещё танцевала с ветром, а атаман повёл нас дальше. Ребята было заскулили, мол, надо отдохнуть. Но атаман прикрикнул: на богатом хуторе неподалёку живёт колонист Дерер. Атаман даже придумал ему казнь: содрать кожу с головы…

Очнулся от слов:
– Богданыч! Живой?
Я обрадовался своим: пришли спасать.
– Да на хрен он нам нужен? Тащить через полку? Нам закрепляться на новом месте. Туда скинули уже французское оружие. А этого… Обнули, чтоб русне не достался. Уходим!
Чотовый повернулся, пошёл, за ним засеменили оба мобика, остались живыми. Последний обернулся, пальнул, но не попал, только щепки по лицу…

Богдан добил последнего русского из пленных, что рыли могилу. Успели: зондер-команда уже гнала толпу баб и детей из Лясок.
– Как будто не могли их в сарае сжечь, меньше хлопот!
– Было бы больше вони!
Расстрельный взвод смеялся.
А бабы уже раздевались. Покорно и без слёз. Среди них были крепкие молодухи. Жаль, что не пришлось их поелозить. Им-то что, всё одно этим партизанским сукам помирать.
Выстроили их у ямы. Взвод зондер-команды пошёл обратно, за следующей партией, гауптман скомандовал, и мы коммуняцких подстилок срезали. Потом в яме постреляли раненых и детей под трупами, полили бензином и подожгли. Кинули в костёр ещё тёплые лохмотья: ничего путного на бабах не было. А горят тряпки хорошо…

– Смотри, живой!
Я очнулся и увидел русских. Потянулся было к автомату, но так скрутило, что скрипел зубами.
– Жить хочешь?
И я вдруг понял, что есть шанс выжить! Сил хватило только кивнуть. Без ног, но буду жить!
– Разгружай такси. Повезёт укра.
– Обделался что ли?
«Вот сука! Тебя бы я не пожалел!»
– Ширни обезбол. Дерево приподнять есть чем?
Вытащили, перевязали, положили меня на такси, пристегнули.
– Сообщи, что у нас пленный трёхсотый. Пусть уводит такси.
– Пошёл!
Робот ехал плохо. Меня болтало так, что забылся.

– Проверь, кто там в подвале?
Богдан заглянул. В нос ударила вонь. Они тут и испражнялись. Понятно, выйти не могли, пристрелили бы на месте.
– Кто есть живой? – спросил по-русски.
– Сынок, нас тут две старухи и я, дед Иван. У тебя воды да хлебушка нет? А то одни яблоки.
– Сволочь ты кацапская! Яблочками разжился? Хлеба тебе? За страдания украинской нации? Прислуживал оккупантам? А придут, так ты опять им будешь сапоги лизать? Ты ещё у меня водки попроси!
– Сынок, ты ж сам русский! Против кого ты воюешь? Против своих отца и матери?
– Пропаганду разводишь? Ды дурак! Мы выкорчевали вашу гнилую кровь из себя и наших детей! И за нами вся Европа!
Богдан сорвал чеку и бросил Гренаду в подвал. Шагнул за угол, дождался взрыва. Потом разрядил в подвал обойму на всякий случай.
– Ты что там возишься? – услышал взводного.
– Мирняк присыпал.
Богдан пошёл на голос через сад. Сорвал яблоко, откусил, выплюнул:
– У русни даже яблок вкусных нет!
– Да они ж зелёные!

Жужжит.
Птичка!
Своя!
Подлетела, покружила. Машу рукой, мол, свой. А в голове вертится: пленных надо убивать на месте, они хуже русских инвалидов, которых мы развесим первыми! Из пленных опять сделают русских!
Увидел, как в кино: на меня медленно-медленно падает вкрайинская шведськая граната. Блин!
И опять пришли ко мне герои предки, напомнили о своей славной смерти от холопских вил и большевистских виселиц в Киеве; и я подумал: а какие мои подвиги привидятся потомкам? Как я сражался с русскими? Как меня убили свои?

Октябрь 2026