Миф о таланте Николая Рубцова

     Как-то в переписке с поэтом и музыкантом Настей Светофоровой я применил термин «зарубцованная поэзия». Впервые я его услышал в начале нулевых в поэтическом клубе «Экс-Лицей» (сокращённо “XL”), но уже не помню от кого. Термин этот означает стихи, в которых автор часто применяет уже известные из более ранних произведений других стихотворцев или просто из речи устоявшиеся образы (штампы, клише), а также вместо того, чтобы при помощи всё тех же поэтических образов, разнообразных свежих тропов (это общее название для поэтических приёмов: метафор, эпитетов, синекдох, метонимий и пр.) ПЕРЕДАВАТЬ тончайшие аспекты своих переживаний, просто НАЗЫВАЕТ их определёнными громкими словами. Поэтому такие стихи и уместно сравнить не с ранящими духовный план и проникающими к бессознательному, а с уже зарубцевавшимся, нечувствительным шрамом от прошлых проникновений. Ну а родился этот термин от фамилии автора, чьи произведения изобилуют подобным, — Николая Рубцова.
     Вопрос о раскрученности и популярности этого автора в определённых кругах возник передо мной очень давно.
     Помню, мы с одним моим приятелем развлекались тем, что угадывали по стилю автора, причём условием было, что стихотворение, читаемое одним другому, не должно было тому быть известным. Очень хорошее упражнение — всем рекомендую. Это было время, когда интернета толком не было, поэтому и на поисковую систему положиться было сложно.
     А потом нам в руки попала подборка стихов поэтов рубцовского направления. В конце 90-х я посещал много поэтических собраний, и вот где-то мне такое вручили. Самиздат тогда, надо сказать, расцветал, поскольку копировальная техника утверждалась в России. И вот эта подборка поставила в тупик, потому что отличий не было, как, собственно, и чётко видимого авторского стиля. Даже женские стихи мы могли отличить только по глагольным окончаниям. Для сравнения из библиотеки взяли сборник стихов самого Рубцова. Ситуация осталась такой же: Рубцова тоже было не отличить. То есть в ранних флотских стихах вроде что-то…, но описательные тексты-рассказы нас не интересовали, а вот воспетая лирика ничего нового не дала; было что-то издалека похожее на других авторов, более ранних, а вот яркое собственное не встретилось. «Но может, это не главное?» — подумали мы.
     Много позже, углублённо занимаясь вопросом критерия качества поэтических произведений, я ознакомился с изданием филологического института АН СССР 1990 года «Очерки истории языка русской поэзии XX века. Поэтический язык и идиостиль» [9], в котором идиостиль (индивидуальный авторский стиль) ставится на первое место среди критериев уровня поэтического произведения.
     Да, и сразу скажу всем, кому захочется со мной поспорить по поводу уровня таланта Рубцова: эта книга к прочтению обязательна, как и работы Ю. М. Лотмана, указанные в списке литературы, приведённом к данной публикации, а также и труды по психологии. Ведь оспаривать нужно в первую очередь не данную статью, а эти работы. И если АРГУМЕНТИРОВАННО оспорите, то мои выкладки автоматически станут бездоказательными.
     Однако долгое время желания писать отдельную работу на тему поэзии Николая Рубцова у меня не было — поэт, стихи которого меня не трогают; таких много. Но после освоения психологических концепций Карен Хорни и Абрахама Маслоу мне стали понятны и причина популярности у некоторого круга людей, и даже их агрессивность в отношении критики в адрес поэта. Причём это настолько банально, что писать тем более причины не возникло.
     Позднее я столкнулся со второй категорией людей, которые ценят поэзию Рубцова, и если первая категория — это люди крайне ограниченные, то вторые, напротив, весьма развитые, как интеллектуально, так и духовно-эстетически. Первым таким был философ и публицист Борис Григорьевич Дверницкий, вторым — историк Вадим Валерианович Кожинов, чьи книги по истории я всем рекомендую и который в своё время и прославил Рубцова, но об этом мы скажем отдельно.
     А третьим был замечательный и очень ценимый мною писатель Николай Михайлович Коняев, автор книги о Рубцове.
     Когда мы с Николаем Михайловичем шли с моей радиопередачи, у нас был интересный разговор:
— Николай Михайлович, — сказал я, — а ведь вы любите творчество Рубцова за то же, за что его терпеть не могу я.
— Как так? — удивился Николай Михайлович.
— Смотрите сами: вы любите его стихи, потому что там всё понятно, всё близко, всё знакомо? Так?
— Конечно, только как за это можно не любить? — нахмурился известный писатель.
— Очень просто: в стихах Рубцова мне всё до такой степени понятно рассудком (!), что чувствовать совершенно нечего. Мне всё очень близко — так близко, что стремиться не к чему, некуда, незачем. А уж как мне всё знакомо (!) — настолько ничего нового, что его стихи вызывают раздражение: зачем я это читал у него, если я уже все образы, все его обороты, причём в лучшем виде, читал у предшественников? У раннего Есенина, Фета, Тютчева, в «Звезде полей» даже Лермонтова находил… а вот где Рубцов? В ранних текстах вроде что-то брезжило, а вот в том, что было принято как вершина его творчества, — сугубо повтор, не прошу с этим соглашаться: найдите свежие тропы, стилистические обороты, особую звукопись и семиотическую стихографику. Покажите мне свежее поэтическое проявление в творчестве Рубцова — и я с удовольствием изменю своё мнение.
     И Николай Михайлович очень захотел это сделать — и мы стали готовиться к новой передаче, посвящённой этой теме. К сожалению, внезапная смерть этого замечательного человека не дала реализоваться нашим планам.
     Должен сказать, он был одним из немногих поклонников творчества Рубцова, который спокойно, а главное, конструктивно мог относиться к критике любимого автора, хотя и назвал меня казуистом, но было очевидно, что психологической защиты «вытеснением» у него не произошло. Большинство почитателей мгновенно переходят в агрессивную стадию или стадию высокомерного отрицания, и это мы скоро разберём отдельно и подробно — в психологическом плане такое поведение действительно интересно; о причинах симпатии меньшинства также будет сказано отдельно.
     Но может, кто-то из читателей захочет привести мне контраргументы тем позициям, что я приготовил для Николая Михайловича?
     Но скажу сразу: все утверждения типа «Николай Рубцов естественен в русской классической поэзии» или «Стихи были настоящие, яркие, трогали душу» — неважно откуда эти цитаты, внизу привожу несколько восхвалительных публикаций, — могут и будут использованы против их авторов. Ещё как!
     Хотя честно скажу: не жду даже подобного, ведь большинство почитателей Рубцова, как я уже писал, при критике любимого автора впадают в агрессию. Ну что, начнём об этом?
     Начнём, только разговор пойдёт не о поэзии. Вернее, поэзия будет, но исключительно как проявление человеческой психики, так что разговор будет скучным — о психологии людей.
     Но сначала закрою вопрос с причиной, побудившей меня всё же рассмотреть ситуацию вокруг творчества Рубцова: вышеупомянутая Настя Светофорова спросила меня: почему стихи Николая Михайловича Рубцова вызывают у меня такой сарказм?
     И было понятно, что ответ она может захотеть вынести в свой блог, который читают многие растущие творческие личности. Как пела группа «Король и Шут» во дни моей молодости, да и сейчас на записях слушают: «Отлично, так тому и быть».
     Поэтому я и взялся за тему, которая после смерти Коняева потеряла для меня актуальность и вообще касаться её не хотелось, но линии судьбы ведут свою игру. К тому же эта статья для кого-то может стать введением к «Психолингвистике поэтики» [4] и «Психолингвистическим критериям качества поэтических произведений» [5], а это уже другое применение.
     Ну а теперь — к психологии.
     Что преследует всех и каждого?
     Ну конечно, вопрос о смысле жизни. Об УНИКАЛЬНОМ смысле своей жизни.
     Причём чем старательнее сам человек себе его НЕ задаёт, тем жёстче он его преследует. Почувствовали раздражение и тревогу? Да, это о вас.
     В психологии геронтологии (науки о старости) можно найти множество свидетельств о том, как мучаются пожилые люди, осознавая напрасность прожитых лет, но есть и те, кто гордо оглядывается на прошедшее время и готовится к последней черте, ощущая своё бытие не напрасным.
     Какие, вернее, какой существует способ убежать от этого вопроса? Он один в разных вариантах.
     Это выбрать нечто ГАРАНТИРУЮЩЕЕ твою правильность (ощущение правильности): стабильное, твёрдое, стопроцентное.
     В реальности лишь КАЖУЩЕЕСЯ таковым, но осознать это бывает очень сложно.
     Существует подобное и в культурном плане.
     Причём это очень важно! Многие люди очень хотят ощущать себя культурно и эстетически полноценными. Но! Здесь есть одно препятствие — страх быть неправым в отношении нового спорного проявления искусства. Причём большинство этого «нового» действительно уйдёт в никуда. И как обидно видеть, как то, что ты провозгласил новым ВСЕМ, становится, точнее остаётся, ничем! Конечно, можно сделать просто, как иронично написал один критик: написал нечто нечитабельное — провозгласи это элитной литературой, не понимаемой массами, и успокойся.
     А если не хочется так делать? Если хочется быть понятым, принятым?
     Вот тут и приходится искать образы, а также тематику, которая как бы гарантирует принятие. Да-да, это та самая рубцовская «естественность» в русской классической поэзии. Вот только того же Пушкина критики-современники разносили за непоэтическую «просторечивость».
     Но Пушкин был смелым автором и писал о том, что хотел и как хотел, — потому и стал Пушкиным.
     А чтение Рубцова мне напоминало перечитывание классиков, изложенное кем-то своими словами, причём очень усреднёнными словами.
     Впрочем, отрицательный результат — тоже результат.
     Николай Коняев очень превозносил его стихотворение «Журавли», чем просто поставил меня в тупик.
     Но! Кое-что важное в моём знакомстве с этим стихотворением появилось. Когда я искал его в интернете, то нашёл ещё стихотворение с аналогичным названием несправедливо забытого поэта Петра Орешина (соратника Есенина по клюевскому кружку) — мало того, что про журавлей, там вообще всё очень похоже по развитию сюжета. Вот реально как будто Рубцов пересказал своими небогатыми на поэтическую образность словами стих Орешина (тоже не самый образный, но свежий). При этом я уверен, что он это стихотворение не читал!
     Вот это действительно интересно. Наводит на мысли о работе информационных полей. Впрочем, «это совсем другая история».
     Я специально сделал две стиховизуализации на Рубцова и Орешина — чтобы люди могли сравнить. Впрочем, работа над Рубцовым была совершенно без вдохновения, что и видно.
     Итак, что преследует автор, пересказывающий классиков своими словами — почти всегда куда более бедными, чем в первоисточнике? Он хочет, чтобы его приняли в хвосте индукции уже утверждённых авторов. Гарантирует себе принятие (как бы).
     Вот только есть одно «НО»: таких стихов всегда много. И если тебя не станут раскручивать, как это в отношении Рубцова сделал историк Вадим Кожинов, то ты будешь проходным поэтом, как сотни рубцовских последователей.
     Кстати, а с чего это такой уважаемый историк решил так разрекламировать проходного поэта? Вот и дошли до этого.
     Это тоже психология — очень многие историки считают, что история, как «повторение — мать учения», нужна для того, чтобы повторить как можно лучше.
     Ну, к чему-то это вполне применимо. В ремесле это просто необходимо. Но не к искусству же, да и к науке тоже не отнести — всё, что изобретено и открыто, не нужно открывать и изобретать второй раз. Да и прочитав, как кто-то наступил на грабли, следует не наступать на них как можно точнее, а избежать известных из истории последствий.
     В искусстве же, узнав об уже случившемся, следует идти дальше.
     Однако историк пишет по-другому:
      «Но всё это отступает, всё это забывается перед безусловной подлинностью его поэтического мироощущения, перед самородностью его слова и ритма:
Тихая моя родина!
Ивы, река, соловьи...
Мать моя здесь похоронена
В детские годы мои...» [1]
     В чём поэтическое мироощущение? Где самородность? Я это уже читал! Хотя это только создаётся впечатление, что читал. Такое впечатление всегда создаётся, когда вместо передачи эмоций происходит их называние. Клише к тому же может быть не только из поэзии, но и вообще языковое. Почему она тихая? Что значит «тихая»? Это называние. Это проза с применением рифмы и ритма. Но всё равно проза.
     А главное, такие общие слова восхваления, как у Кожинова, можно подставить и под другой текст, если нет прямой привязки — когда в критике не просто называют (выдумывают) достижения автора, а детально раскрывают примеры этих достижений: всё те же тропы, стилистику, семантическую стихографику и звукопись и так далее. Без этого подобные утверждения можно подставить к любому тексту. Не верите? Пожалуйста:
      «Но всё это отступает, всё это забывается перед безусловной подлинностью его поэтического мироощущения, перед самородностью его слова и ритма», или «Николай Рубцов не раз открыто сказал об этой своей способности, своём призвании слышать живущее в глубинах бытия, полное смысла звучание», или ««Стихи его наполнены жизнью, в них свет и тени, радость и горечь... Они человечны, правдивы, выразительны... Н. Рубцов — поэт по самой своей сути» [2].
А вместо Рубцова ставим… ну скажем:
Cокpоeмcя, мой дpуг, от cолнечных лучeй,
Oт шума cветcкого, от завиcти людей,
Чтоб нe могли коваpны очи
Востоpгов наших отравить!
Нe cкажeм дню мы тайны ночи.
     А почему нет? Вот если критику кажется, что подходит? Креститься надо? А он слева направо… Знаете, чьи это стихи? Не знаете — ничего страшного: ни современники, ни потомки их особо не выделяли. Хотя это стихи дяди Александра Сергеевича — Василия Пушкина.
     А вот как легко привязывать конкретные образы к позитивной критике автора, если образы действительно яркие и сплетаются в узор многосмыслового уровня:
Гой ты, Русь моя родная,
Хаты — в ризах образа…
Не видать конца и края —
     Только синь сосёт глаза.
     Для Есенина, с которым кощунственно сравнивают Рубцова, описание — лишь пунктирное обозначение, чтобы точнее передать своё состояние желания охватить взором неохватность, потому и «высасываются» глаза: от конкретики хат с их внутренним убранством до масштабов пространства вокруг.
     А у Рубцова просто «тихая», до кладбища ещё далеко — но уже тихо, обозы потом в стихе тихо ездят… какие обозы во второй половине ХХ века? Не было обоза, думаю, и жители не заботились о том, чтобы говорить тихо, — Рубцов пишет о том, чего не было: просто составляет рядом «вообще» лиричные слова. Помню, один последователь Станиславского так продолжил его подход к актёрскому мастерству: «Если актёр играет вообще (вообще злодей, вообще хороший человек) — лучше бы ему вообще не играть».
     Но у Рубцова сплошь стихи «вообще».
     Интересно, что при сравнении стихотворения про тихую родину с текстом песни «Позови меня тихо по имени» у меня возникло впечатление, что фраза «Позови меня, тихая Родина» — оригинал, а у Рубцова повторение, хотя вероятно, В. Пеленягрэ мог взять это как раз у Рубцова. Но (!) в тексте песни тихая родина — это не просто место, где почему-то «вообще» тихо, это создание ощущения интимности между лирическим героем и его Родиной, потому и «позови тихо по имени», и общение будет тихо-интимным. Тихая родина Рубцова тиха то ли потому, что запугана, то ли вообще «депрессивная по жизни». Сарказм прорывается, но это только начало…
     Особое место среди «вообще» стихов занимает его самое «вообще» лиричное стихотворение (оно же самое известное): «В горнице моей светло».
     Кстати, кое-кто из моих друзей, зная, что Рубцова исключили из Литинститута за пьяные дебоши (а чего ожидать от того, кто пристрастился к алкоголю в шестнадцать лет? Вот только не надо про «тонко чувствующую душу и потому пьющего» — в учебниках по наркологии всё описано.), связывает, что, когда его матушка пошла с ведром за водой, причём среди ночи (!), и тоже всё по-тихому — молча (поэтическая психологическая компенсация — сам шумел только в нетрезвом виде), — автор ей не стал помогать, так как находился в таком состоянии, что вместе с ведром и утоп бы в колодце.
     Но учитывая, что данная сцена, описанная автором, им просто выдумана, — его мама умерла раньше, чем он взялся за починки лодок и думание дум (про что говорится в стихотворении дальше), — то к реальности она вообще (это слово становится моим любимым в разборе его творчества) не имеет отношения, так же как не было тихих обозов и много чего другого.
     Но ведь это стихотворение, «над которым все плачут»?
     Ну а почему нет? Я вот помню, как плакали над «Рабыней Изаурой» и ещё сериалами, рванувшими к нам после развала Союза.
     А это стихотворение представляет собою потрясающий пример совмещения через запятую самых слезливых сцен — по отдельности хорошо известных, причём не из стихов, а из вообще литературы и народных песен.
     А давайте приглядимся. Стихотворение описательное, так что банальная логика вполне применима: светлая горница — без обыгрыша этот образ стал клише ещё до стихов Василия Кирилловича Тредиаковского, а возможно, и до «Слова о полку Игореве» (впрочем, «красовался восток огнеликий» из «Журавлей» был клише ещё во времена Овидия, так что тут удивляться нечему). Причём светлая она от другого изначально «уставшего» сентиментального образа: ночной звезды — в совокупности хочется спросить: Рубцов видел деревенские окна, чтоб через них от звезды стало светло? Знаем, что видел. А как же тогда чушь такую написать? Да вот так: взять и совместить — чтоб сентиментально-слезливо. Дальше следует ещё один заранее штампованный образ: матушка с ведром, идущая за водой… а почему ночью-то? Да потому, что надо вбить этот образ рядом с другими. Ладно хоть молча идёт — не буянит…
     Почему это не очевидно для всех?
     Вот теперь отходим от сарказма и приступаем к скучной психологии, хотелось взбодрить перед этим.
     Представим себе человека, которому в детстве внушили, что для того, чтобы чувствовать себя достойным, он должен разбираться в поэзии. Или в искусстве вообще (ой, как слово-то привязалось!).
     Бывает такое?
     Скажу по секрету, как человек, родившийся и проживший жизнь в Питере: видел это частенько.
     И вот тут становится сложно.
     Совсем без способностей людей не существует, но у всех они разнонаправлены.
     И вот нет способностей к поэзии, а доказать себе своё достоинство надо — ведь в детстве внушили, что именно понимание поэзии делает тебя достойным.
     У К. Г. Юнга [12] такая структура психики называется «Персоной» — это совокупность внушённых в детстве стереотипов, через которые человек судит о себе и людях. «Персона» задавливает другую совокупность, совокупность реальных способностей и талантов человека — «Самость», — если они, по «Персоне», не имеют значения.
     Почему происходит задавливание? «Персона» кроме самоодобрения настраивает человека на необходимость внешнего одобрения, причём необходимость гарантированного одобрения.
     Развитие самости — самоактуализация, и важнейшая роль этого развития описана Абрахамом Гарольдом Маслоу. Людей, фрустрировавших (прекративших) это развитие, он называет «недовочеловеченными» [8]. Что касается причин фрустрации, то здесь на первом месте стоят страх неудачи и отсутствие гарантии успеха на этом пути — ведь этот путь во многом всегда уникален, какие бы примеры ни стояли перед глазами.
     Это же описывается в исследованиях другого психолога Карен Хорни [11]: она выделила десять невротических потребностей, в том числе потребность в одобрении, привязанности и совершенстве, которые, по её мнению, возникают в результате раннего опыта отвержения или пренебрежения.
     Желание действия и тревожность относительно неудачи, выраженной в неодобрении или пренебрежении окружающих, заставляют человека искать творчество с гарантированным одобрением. И вот тут интересы Рубцова и ему подобных совпадают с интересами читателей, которые хотят восхищаться тем, что «гарантированно» должно считаться хорошей поэзией.
     А что «гарантированно» считается хорошей поэзией?
     Правильно: сентиментальные стихи о малой родине, о закатах / рассветах, о звёздах в полях, дорогах (либо домой, либо в никуда) и так далее, дальше продолжите сами. Причём это как бы действительно так, только в поэзии «форма есть содержание», поскольку именно через неё передаются тончайшие аспекты авторского переживания, именно эти аспекты и есть важнейшая информация, которую несут стихи.
     Как точно сформулировал тезис об этом великий русский филолог А. А. Потебня: «…посредством индивидуального образа удовлетворить требованиям идеи, с одной точки зрения открыть целый мир явлений» [10, с. 169].
     Здесь также необходимо обратиться к характеристике «хорошей поэзии» Ю. М. Лотмана: «…выполнять функцию “хороших стихов” в той или иной системе культуры могут лишь тексты высоко для неё информативные. А это подразумевает конфликт с читательским ожиданием, напряжение, борьбу и в конечном итоге навязывание читателю какой-то более значимой, чем привычная ему, художественной системы» [6, с. 130].
     Правда, здесь вспоминается литературный критик Никита Елисеев, который в своей передаче заявил, что Лотман ошибается, так как поэзия — это область эмоций, а не информации.
     А вот позиция психологии (в философии аналогично) — в том, что девяносто процентов информации, которую порождают люди, заключается в эмоциях, а не в рассудочной деятельности. Ну ведь есть же информация, как и смысл, в ней содержащийся, в «Лунной сонате»? Причём для рассудочной деятельности нужна подготовка музыканта или композитора, которые смогут разложить мелодию на ноты — проанализировать её. Для остальных сто процентов информации от музыки — это эмоциональная информация.
     Относительно передачи эмоций в стихах как самой важной информации у меня состоялся диалог с одной поэтессой, стихи которой про ивы над водой мною были проигнорированы.
— Почему вам не понравилось? — спросила она.
— Я не смог воспринять из ваших строк всех тонкостей вашего переживания.
— Ах! Если бы вы видели эти ивы над водой…
— Если бы я видел эти ивы, я, разумеется, испытал бы духовно-эстетическое переживание, но это было бы моё переживание, а из стихов поэтов мне хочется уловить переживания других, вот ваши переживания, обогатить себя этим, ведь ввиду разного опыта, разного пути социализации мы всё чувствуем по-разному. А вы меня ничем не обогатили — из ваших стихов я просто узнал, что где-то есть, вероятно, красиво нависшие над водой ивы.
     Почему я сразу об этом не сказал поэтессе? В «Психолингвистике поэтики» [4] я призываю всех критиков промолчать в отношении тех стихов, которые не за что похвалить.
     А почему же тогда сейчас я так разношу поэзию Рубцова? (Предвижу вопрос его разобиженных почитателей.)
     Вчитайтесь как следует.
     Я критикую, а точнее, вывожу на уровень осознания не просто художественный уровень стихов Рубцова, хотя этого в такой работе и не избежать, а объясняю причины соблазнительности подобного пути для авторов и для их «ценителей».
     Кстати! Ведь мы подошли к тому, почему стихи Рубцова могут нравиться эстетически и духовно развитым личностям.
     Например, Борис Григорьевич Дверницкий, увидев моё пренебрежение к «Журавлям» Рубцова, сказал мне: «Андрей, если бы вы видели те рассветы, что видел я…»
     Ну ещё бы! Я выразил уверенность, что рассветы, которые могут видеть геологи в экспедициях, — это нечто!
     Борис Георгиевич был геологом и навидался таких рассветов в экспедициях, что впечатлений на сотню человек хватит. И Рубцов для него — только напоминание о своих впечатлениях, которые всегда приятно вспомнить.
     А потом я рассказал ему про историю со стихотворением об ивах.
— Вот вы бы насладились тем стихотворением!
     Дверницкий задумчиво кивнул — ив над водой он тоже видел немало.
     А где же напряжение и борьба с читательским ожиданием? Где расширение его художественной системы — эстетический рост личности благодаря стихам?
     Кстати, психологически процесс действительно непростой — в смысле сложности принятия Лотман правильно называет его «навязыванием», но понимать это как насилие всё же не нужно.
     И вот здесь есть ещё очень важный момент: хорошая поэзия совсем не всегда, скорее даже редко и мало кем, может быть сразу принята и одобрена.
     Надо остановиться на личностях тех, кто может сразу принять новую хорошую поэзию подробнее, — это люди, ЖАЖДУЩИЕ своего духовного и эстетического развития. Причём их уровень в этом вопросе может быть уже более чем значителен, но есть правило, которому они следуют: в природе нет застывания — либо вверх, либо вниз. И стоит лишь остановиться в развитии — сразу начинаешь скатываться.
     Развить в себе такую потребность непросто, и (!) никакого удовлетворения невротической потребности в одобрении наличие такой готовности развиваться не вызовет — скорее наоборот. В общем, для невротиков сюда путь закрыт. Но именно эта потребность и есть первейший признак психического здоровья. «Много ли таких?» — спросите вы. Почитайте Маслоу, у него сказано, какой процент людей занимается самоактуализацией —– актуализацией \ реализацией своей самости.
     Постоянное развитие исключает возможность стабильности в суждении о том, какие примеры поэзии, да и искусства в целом, можно легко определить по устоявшимся меркам как хорошие, а какие — нет.
     А для ощущения внутренней стабильности чёткие мерки от и до необходимы. Вот только наличие таких шаблонов в отношении к творчеству говорит о полной непригодности индивида как к занятию творчеством, так и к реальному его восприятию. Такому индивиду придётся ждать, пока ему скажут, что это хорошее стихотворение, причём скажут те, кто, с его точки зрения, «имеет право» об этом говорить. Как когда в школе ему сказали, что стихи о рассвете — это красиво, хотя далеко не всегда: красивы сами закаты или рассветы, а вот со стихами о них всё намного сложнее.
     Но невротику нужна гарантия, и он упрощает всё до такого уровня, на котором искусство как таковое не имеет значения.
     Ему внушили в детстве, что стихи о рассветах над родными местами — это красиво, и один невротик напишет в своих стихах: «Какой красивый рассвет я видел над своим полем», а другой, которому в детстве внушили то же самое, скажет: «Какое замечательное стихотворение о красивом рассвете».
     И в то же время человек развитый, но вот конкретно в поэтическом искусстве не очень разбирающийся, а точнее, не ждущий от него для себя развития, увидев эту строку, вспомнит красоту своих рассветов над своим полем и скажет: «Вот какое хорошее стихотворение!» Что послужит ещё одним очень важным доказательством своей правоты для невротиков. Такой правотой послужило восхваление Рубцова историком В. В. Кожиновым. Это замечательный историк, но вот отношение к поэзии у него… мягко говоря, противоположное мнениям Лотмана, Потебни и многих других специалистов, включая в первую очередь авторов «Очерков истории языка русской поэзии XX века. Поэтический язык и идиостиль».
     Хочу сделать важное примечание: поэзия, как художественная проза и искусство в целом, может восприниматься через призму (перцепцию) убеждений — рекомендую всем также обратится к книге А. А. Потебни [10]; перцепции нарабатываются не только внушением в детстве, но и опытом человека, который меняется с годами, причём не только дополняется, но одни перцепции могут вытеснять другие.
     По этому поводу приведу пример.
     В 2022 году Михаил Вэй пригласил меня в жюри конкурса мелодекламаций «Петербургский ангел». Людей в жюри было много, и, откровенно говоря, представления некоторых из них о поэзии совпадали с кожиновскими. И была одна семнадцатилетняя девушка — надо сказать, производила очень приятное впечатление своей развитостью в поэтических вопросах.
     И тем более странным показалось мне её отношение (как и я, она не просто расставляла баллы, но смело выносила свои суждения в сформулированной форме в Сеть) к представленным работам Варвары Лачек: она выставила ей крайне низкие баллы и написала, что в её стихах увидела исключительно штампы.
     Я штампов не увидел.
     И уже набравшись ядовитости, собирался попросить показать мне эти самые штампы в стихах поэтессы Лачек. Но тут проснувшийся во мне психолог быстро указал на причину такого отношения юной девушки к данной поэзии.
     Дело в том, что я сам сравнил стихотворчество Варвары Лачек с танцем фламенко — танцем взрослых женщин, прошедших сквозь надежду и разочарование, счастье и горе, внимание и одиночество. И всё это она выразительно передаёт в своих стихах. Так вот, если первая часть для юных девушек весьма близка, то вторую они не могут принять — она для них до того пугающая, что просто невозможна, соответственно, восприятие таких стихов натолкнулось на блокировку психологической защиты «вытеснением», что и привело к оценке. Вот такой пример расшифровки субъективности.
     А совсем недавно — четыре года спустя — я попросил эту девушку перечитать стихи Варвары.
     Уже догадались? Ну конечно, «жизнь есть жизнь» — на этот раз стихи вызвали полное принятие и эстетика образов была высоко оценена.
     Поэтому я поздравил Варвару, так мощно сумевшую передать в своих стихах столь глубокие переживания, и поставил на её стихи штамп «20+» — ну уж с таким штампом точно можно только поздравить! Значит, стихи настолько сильные, что не для всякого восприятия.
     А вот невротики рвутся получать одобрения от всех и сразу, а другие хотят, чтобы были стихи, которые никого ни в чём не травмируют, никаких внутренних столкновений не вызывают и т. д.
     Что с ними делать? Да ничего.
     Следует просто отдавать себе отчёт, кто они.
     А определить их очень просто: кроме явной агрессии они могут играть в снисходительную умудрённость, хотя мудрости там быть не может, поскольку серьёзные книги по поэтике они читать не могут, а если и читают, то наблюдать за этим отчасти забавно: их психологическая защита «вытеснением» срабатывает просто идеально: всё, что расходится с их системой убеждений, будет отвергнуто потому… потому что это не так, как надо (высказано будет в более благозвучной форме). Поэтому кругозор в вопросах поэтики у них будет крайне незначительный — часто небольшой книжечкой Кожинова они и ограничиваются, ну плюс «Краткий курс поэтики» Б. В. Томашевского, с полным всё будет намного сложнее.
     Однако следует трезво оценивать и их деструктивную функцию в поэтических собраниях. Стоит ли их просто выгонять? Ну если ЛИТО ваше — почему бы и нет? А так просто игнорируйте, не прислушиваясь, — они всё равно останутся при своём. Всё, что они произносят с убедительным видом, не нужно воспринимать как относящееся к собственно поэзии — это не об искусстве, это просто материал для их диагностики.
     Но они действительно полностью убеждены в своей правоте (!), ведь для них это не просто эстетика — это опора доказательства их достоинства, правильности их жизни. Как писал мой учитель М. Е. Литвак: «Ни один невротик не хочет стать здоровым человеком — он хочет стать правильным невротиком» [3]. А что значит «правильным»? Значит — человеком, убеждённым в верности своего миропонимания и взглядов на окружающее, в том числе на поэзию. Их переживания — это не переживания от художественных достоинств произведения, а переживания от невротических проблем, от стремления к твёрдому доказательству своей застывшей и ни в коем случае не нуждающейся в развитии достаточности и правильности.
     Вот и всё, что касается стихов Рубцова, — вовсе и не о стихах речь-то… О стихах правильнее было бы промолчать.

P. S.
Какую критику я жду от поклонников Рубцова?
Ну давайте займёмся предсказаниями, они очевидны:
1. «Автор ничего не понимает в высокой поэзии, в высоких чувствах и вообще…», — эти просто сами ничего не поняли из статьи, но почувствовали, что критикуют их убеждённость в своей «стабильной правоте», реализованной в преклонении перед поэзией Рубцова.
2. «Всё в кучу набросал, смешал: и Лотмана, и Юнга, и прочих, любит красоваться всякими заумными высказываниями, радуют только цитаты из вечного Рубцова, которые могли бы иметь и лучшее применение», — это уже хитрость, иногда бывает с продолжением. Мне приходилось встречать подобную критику моей книги «Психолингвистика поэтики». Сначала я подумал, что просто ограниченный хитрец (хитрость — разум дурака), однако там критика имела продолжение: «И ещё требует, чтобы если не хвалишь чужие стихи, то и не критикуй», — а вот это уже было признание: я отнимал у человека право возвышать себя, критикуя других, — вот он и попытался таким образом обесценить мои выкладки.
3. Третьим будут аханья и оханья уже по поводу Кожинова — других серьёзных заступников у Рубцова нет (ну, серьёзность других просто вызывает много, вернее, один вопрос).
4. Ну и снисходительное сожалеющее сочувствие — мол, не дано человеку прочувствовать настоящую поэзию, лучше было ему выбрать другую стезю и т. п. На самом деле выбери я другую стезю — на моё место нашёлся бы кто-нибудь другой, да пожёстче.
     Всё это простые психологические защиты: желание защитить своё право считать своё развитие завершённым и не требующим дополнения. Это очень важно: нечто завершённое — это иллюзия гарантии своего достоинства, своей правоты, правильности выбранного пути (напоминаю: таланты есть у всех, но они разные, однако из-за внушённой в детстве необходимости быть специалистом именно в этом вопросе человек встаёт на не свой путь и всю жизнь вынужден себя оправдывать), а вечное развитие — это без всяких гарантий. Именно отсюда пословица: «век учись — дураком помрёшь».
     Зачем я это пишу? Они же выдумают что-то новое? А вот в том-то и дело, что нет. Не могут они — не хватит… догадайтесь чего.

P. S. 2
     Но неужели ситуация, когда потребность в стабильной гарантии самоуважения, а точнее, его замещения — подлинное самоуважение происходит исключительно от подлинной же творческой деятельности, причём неважно, какого направления (об этом подробно у А. Г. Маслоу [8]) — играете ли вы на скрипке или воспринимаете игру — да-да, это тоже творческая деятельность (вновь этот пример очень кстати), если вы именно воспринимаете, а не делаете «умное или восторженное лицо» на те произведения, которые, как вам внушили, этого достойны?
     Конечно, ситуация с наследием Рубцова не уникальна. Есть коллекционеры, которые покупают лишь картины уже признанных авторов, а уж сколько людей (и не только женщин), которые покупают украшения, оценивая не художественную ювелирную работу, а исключительно цену материалов. По этому примеру не могу не вспомнить одну важную историю. Знаете, какой металл стоил в два раза дороже золота в 1852 году? Алюминий. Один килограмм алюминия стоил $1200, килограмм золота — $664. А вот в 1855-м он стоил уже на уровне серебра — изменилось производство. А с появлением электролиза в конце XIX века он стал тем металлом, каким мы знаем его сегодня. Представляете, как прогорели люди, вложившиеся в покупку алюминиевых украшений или даже посуды до 1855 года, которая была символом богатства на банкетах Наполеона III (гостям попроще ставили золотые сервизы)?
     Сегодня специально сдерживается производство искусственных алмазов. Несмотря на то что на натуральные бриллианты выдаются паспорта (в которых указывается, где они добыты), отличить природные камни от искусственных можно только в особой лаборатории, и выброс искусственных обвалит рынок. Если интересно — поясню, что отличить натуральные алмазы от искусственных можно по смещённой кристаллической решётке: в магматических глубинах давление было неравномерное и сдвигающееся, в искусственных условиях решётка идеальная. Но если кто-то захочет, то создать вариативное давление при производстве искусственных алмазов большого труда не составит — и конец дороговизне бриллиантов, как алюминию.
     Теперь насчёт картин — думаете, я говорю о классике? Совсем нет. Всем рекомендую книгу Евгения Антипова «Век авангарда подытожим». Он подробно описывает, как в коммерческих целях раскрутили художников, не умеющих рисовать. А ещё очень рекомендую фрагмент о музее поддельного искусства из фильма «Трасса 60». Наберите в поисковике — этот потрясающий фрагмент есть отдельно на многих серверах.
     А если уж возвращаться к поэзии, то все эти восторженные перлы, никак прямо не привязанные к тексту, которыми изобилуют славословия Рубцову, можно взять и применить к кому угодно. Даже(!) к верлибристам. Настя Светофорова рассказала, как развлекалась тем, что брала восхваления верлибрических текстов — ну типа: «раскрывают мировоззрение автора и передают его ощущения от окружающей действительности, и являются классическим примером проницательности верлибров, в которой они превосходят силлабо-тонику…», — вставляла стихи из другого сообщества «ценителей» верлибров, и отправляла туда. Всем нравилось.
     Подобная ситуация к сожалению, типична для ряда творческих групп. Ведь как стать принятым в такой среде? Достаточно писать нужным способом — у верлибристов это очень развито, что, на мой взгляд, крайне тормозит в принципе это перспективное направление. Но как можно развиваться, когда просто достаточно писать верлибром — и тебя признают талантом?
     Есть ещё забавный круг, где талантом признают того, у кого в стихах присутствует табуированная лексика, то есть матерщина. Ну вот так: есть матные слова в стихах — и ты сразу талантище.
     В советские времена были сообщества, в которых ценились: в одном восхваление советской власти, в другом — её охаивание. И неважно, какие там образы, стилистика и прочее, главное — чтобы было…
     Сегодня восхваление советской власти перешло по наследию к… «церковным стихам» — вот это поворот! Но это действительно так! Практически те же слова, только Ленин заменён на Христа, а партия — на церковь. И как раньше эти примитивные плоские тексты позорили дело социализма, так сегодня уже «христианские стихи» позорят православие.
     Так что рубцовское направление — лишь один маленький пример из моря информации о том, как люди стремятся обрести достоинство и самоуважение через приобщение, как автор или почитатель «гарантированно высокого искусства».
     Думаю, найдутся те, кто удивится, почему самое главное было сказано аж во втором постскриптуме. Всё так и задумано: самое главное — для самых терпеливых.

P.S. 3
     Вот так на один вопрос отвечаешь – два возникают…, а может и больше.
Если Рубцов, как писал Кожинов, был «естественным для классики», то вот те авторы, которые действительно стали классикой…
     Про критику Пушкина мы упоминали, вскользь пробежался по другим авторам… и возникло впечатление, что принятие пришло не сразу – ДА(!) не признания, а именно принятия для начала. Впрочем, это только доказывает характеристику хорошей поэзии Ю. М. Лотмана.
     Но ведь «старик Державин»…, а были другие старики, благословляющие молодых ещё авторов? Были, но их было не очень много – это те самые люди, которые убеждённо двигаются в своём развитии и готовы воспринимать новое – неестественное.
     А почему тогда в школах так часто преподают, что вот пришёл поэт и все сразу начали рукоплескать? Да ещё в питерском отделении «Союза писателей России» мне пришлось слышать невероятную ахинею, одна женщина убеждённо повторяла слова ведущего ЛИТО (не стану говорить которого): «Удел гениев петь безотчётным соловьём, а наш удел скромно учиться писать стихи». Думаю – это явления одного направления.
     Впрочем – это тема отдельного большого исследования, как и исследование принятия / признания тех, кого сегодня называют классиками. В него же необходимо будет включить что изменится, если учащимся перестанут внушать, что язык Пушкина сразу стал официально литературным.
Сегодня можно лишь предположить, что это должно привезти к осознанию, что шанс стать классиком есть только у тех, кто формирует свой уникальный идиостиль, как это описано в коллективной монографии «Очерки истории языка русской поэзии XX века. Поэтический язык и идиостиль».
    Однако этому будет противостоять вся огромная невротическая часть общества, потому что такой подход даст человек шанс войти в классику или уметь распознать будущую классику, но только шанс – и ни каких гарантий.
    И я не уверен, что с этим противостоянием легко справится – но обязательно стоит попробовать.




Список литературы:
1. Аннин Александр. Жизнь и смерть поэта Николая Рубцова. —
2. Вадим Кожинов. Николай Рубцов: Заметки о жизни и творчестве поэта. —
3. Литвак М. Е. Если хочешь быть счастливым. — М.: АСТ, 2024. — 384 с.
4. Локиев А. А. Психолингвистика поэтики. — СПб.: Речь, 2011. — 94 с.
5. Локиев А. А. Психолингвистический критерий качества поэзии. / Валеология чтения. — СПб.: Некоммерческое партнёрство поддержки литераторов «Родные просторы», 2024. — С. 65–73.
6. Лотман Ю. М. О поэтах и поэзии / Ю. М. Лотман Анализ поэтического текста. Статьи и исследования. Заметки. Рецензии. Выступления. — СПб.: Искусство-СПб, 1996. — 848 с.
7. Лотман Ю. М. Структура художественного текста / Ю. М. Лотман. Об искусстве. — СПб.: Искусство-СПб, 2005. — С. 14–281.
8. Маслоу А. Г. Дальние пределы человеческой психики. — СПб.: Евразия,1999. — 432 с.
9. Очерки истории языка русской поэзии XX века. Поэтический язык и идиостиль / В. П. Григорьев, И. И. Ковтунова, О. Г. Разина и др. / Под ред. В. П. Григорьева. — М.: Наука, 1990. — 304 с.
10. Потебня А. А. Мысль и язык. — М.: Лабиринт, 2007. — 256 с.
11. Хорни К. Собрание сочинений. В 3 т. Т. 3. Наши внутренние конфликты; Невроз и развитие личности. — М., 1997. — 696 с.
12. Юнг К. Г. Структура психики и архетипы. — 2-е изд. — М.: Академический проект, 2009. — 303 с.