Crime and Punishment number two 16 глава

лава шестнадцатая

— Когда я вам больше не нужен, со мной что происходит?

Я не ответил.

Порфирий ждал. За его плечом стоял Разумихин, держа свечу так неподвижно, что воск уже стекал ему на пальцы.

— Вы продолжаете жить, — сказал я наконец.

— Откуда знаете?

Мне захотелось указать на комнату. На стол, на лампу, на его собственные руки. Вот же всё, вот он сам, стоит перед нами.

Но Порфирий уже смотрел на меня с прежним вниманием. Ждал, когда я попробую выдать предположение за доказательство.

— Не знаю.

Разумихин поставил свечу.

— Зато я знаю, что вы третью ночь не спите. Сядьте.

Порфирий повернулся к нему.

— Дмитрий, подожди.

— Нет.

Он взял его под локоть. Порфирий хотел высвободиться, но вдруг качнулся.

Мы оба подались вперёд.

Он посмотрел на нас с таким стыдом, что я отвёл глаза.

Разумихин усадил его на диван.

Потом подозвал меня к двери.

— Побудьте. Я за лекарем.

— Сейчас?

Он посмотрел на меня.

— Сейчас.

Когда дверь закрылась, в комнате стало слышно дыхание Порфирия.

Он сидел, уперев ладони в колени. Ворот домашней куртки перекосился. Я хотел поправить, но не решился.

— Воды?

Он кивнул.

Я принёс стакан. Подержал перед ним, пока он не взял.

Выпил он мало.

— Дмитрий преувеличивает, — сказал Порфирий. — Я спал.

— Когда?

Он задумался.

Я пожалел о вопросе.

Лекарь пришёл быстро.

Я узнал его: он перевязывал мне руку после задержания. Теперь он прошёл мимо меня, будто мы не встречались, и сел возле дивана.

Спрашивал о сне, еде, головной боли. Порфирий отвечал точно, стараясь, кажется, сделать осмотр как можно короче.

— А что вас тревожит?

Он посмотрел на книгу.

Потом на меня.

— Переутомился.

Лекарь не стал спорить. Попросил лечь.

Порфирий снял один башмак, со вторым провозился дольше. Разумихин наклонился помочь.

— Я сам.

Он всё-таки снял его. Поставил рядом с первым, ровно, носками к стене.

В передней лекарь сказал Разумихину, что утром придёт ещё раз. Я расслышал только последнее:

— Одного пока не оставляйте.

Порфирий тоже расслышал.

Когда мы вернулись, он лежал лицом к стене.

Разумихин остался до глубокой ночи.

Потом вспомнил, что должен предупредить людей, которые утром придут к Порфирию по делам. Ещё нужно было распорядиться насчёт еды, найти кого-нибудь на следующий день. Он говорил об этом шёпотом, считая на пальцах.

— Я посижу, — сказал я.

— Не заснёте?

— Нет.

Он посмотрел на меня с сомнением.

— Если хуже станет — за мной. Адрес знаете.

Я кивнул.

Уже надевая пальто, он наклонился ближе.

— И не объясняйте ему больше ничего.

Я хотел возразить, но он ушёл.

Порфирий не спал.

Я понял это по руке: пальцы то сжимали край покрывала, то отпускали.

Сел у стола. Снял пальто и положил на спинку стула.

Книга лежала рядом.

Я долго смотрел на неё.

Потом придвинул.

Тихо, чтобы не скрипнула обложка по дереву.

Библиотечный листок был у меня. Теперь оставалось взять роман, выйти, спуститься по лестнице. До чулана я дошёл бы меньше чем за полчаса.

Разумихин вернётся. Лекарь придёт утром. Порфирий будет не один.

Я даже представил, как объясню потом: здесь я только вредил, от моего присутствия ему было хуже.

За спиной шевельнулось покрывало.

Я убрал руку.

— Вы уходите? — спросил Порфирий.

— Нет.

Он повернулся.

— А зачем книгу взяли?

Я посмотрел на неё.

— Хотел убрать.

Он молчал.

Я перенёс роман на дальний край стола. Этого было недостаточно, чтобы исправить ложь, но я старательно сделал вид, что именно это и собирался сделать.

— Вы меня боитесь? — спросил он.

Я сел ближе к дивану.

— Нет.

— Не торопитесь.

Лампа освещала его лицо снизу. Под глазами лежали тёмные складки. Он всё ещё был похож на человека, который задаёт вопрос и уже знает, в каком месте собеседник уклонится.

— Боюсь, что вам станет хуже.

— Это другое.

Я промолчал.

Он посмотрел на дверь.

— А сам я вам теперь как?

Я не сразу понял.

Потом понял и почувствовал, что краснею.

— Как прежде.

Он слабо усмехнулся.

— Вот и неправда.

Я не стал оправдываться.

Порфирий закрыл глаза.

Через минуту открыл снова.

— Трудно, должно быть, — сказал он, — сидеть возле человека и ждать, не сделает ли он чего нелепого.

Я опустил взгляд на свои руки.

Он заметил и это.

— Не смотрите так внимательно. Пожалуйста.

Я отодвинул стул.

Мы некоторое время слушали дом.

Кто-то прошёл по лестнице. За стеной кашлянули. Внизу долго не могли закрыть дверь: она ударяла о косяк, отскакивала, снова ударяла.

Порфирий приподнялся.

— Кто там?

— Не знаю.

Он сел.

Я тоже встал, не понимая, что собираюсь делать.

Снизу донёсся сердитый голос, потом заскрежетал засов. Всё стихло.

Порфирий смотрел на дверь комнаты.

— Проверить? — спросил я.

Он помедлил.

— Если нетрудно.

Я вышел в переднюю. На лестнице было пусто. С нижней площадки тянуло холодом.

Вернувшись, я сказал, что никого нет.

— Хорошо.

Он лёг.

Через несколько минут спросил:

— Вы донизу спускались?

— Нет.

Он отвернулся.

Я постоял. Потом взял лампу и пошёл ещё раз.

Когда вернулся, Порфирий сидел, закрыв лицо ладонями.

Я поставил лампу.

— Внизу тоже никого.

Он кивнул, не поднимая головы.

Мне хотелось сказать, что бояться нечего. Но я только что сам ходил по лестнице с огнём в руке, проверяя, не скрывается ли там кто-то, кто знает его мысли.

Я сел рядом.

Не близко — на стул у края дивана.

— Расскажите что-нибудь, — сказал он.

— О чём?

— Не знаю. Что у вас было.

Я подумал о Соне. О поцелуе у ворот. О том, как она отвела руку после признания.

Рассказывать это я не хотел.

— Я чужой доклад писал, — сказал я. — В библиотеке.

— Вы говорили.

— За деньги. Он бы сдал под своим именем.

Порфирий опустил руки.

— И много обещал?

Я назвал сумму.

— Не понимаю, сколько это.

— Мне хватило бы за комнату заплатить. И поесть.

Он кивнул.

Я рассказал про Генри. Про сообщение с просьбой перевести половину заранее. Про то, как стёр слова «у меня неприятности».

Порфирий слушал.

— Злой человек? — спросил он.

— Нет. В том-то и дело.

— А вам хотелось, чтобы злой.

Я посмотрел на него.

— Да.

— Проще было бы.

Я кивнул.

Он поправил покрывало на коленях. На несколько минут передо мной снова оказался человек, которому я мог сказать что-нибудь стыдное и не получить в ответ ни утешения, ни приговора.

Я рассказал, как хотел испортить Генри доклад.

Чтобы тот встал перед преподавателем и не сумел объяснить написанного.

Порфирий даже улыбнулся.

— Сделали?

— Нет.

— Пожалели?

Я подумал.

— Денег бы не получил.

Он коротко выдохнул — почти рассмеялся.

Потом улыбка исчезла.

— Это я сейчас сам?

Я не ответил сразу.

Он заметил, как изменилось моё лицо.

— Вот. Опять.

— Мы о Генри говорили.

— Знаю.

Порфирий потёр лоб.

Я хотел вернуть разговор. Спросить о чём-нибудь простом. Но понял, что уже подбираю слова специально, как подбирал бы ключ к замку.

Он устал быть человеком, которого всё время пытаются разгадать.

Я подвинул воду.

— Хотите?

Он взял стакан.

На этот раз выпил почти весь.

Ближе к утру он задремал.

Я понял это не сразу. Несколько минут боялся пошевелиться, потом встал и убавил лампу.

Книга лежала на столе.

Я мог взять её, не разбудив его.

Теперь эта мысль пришла без всякого оправдания. Просто: могу.

Я стоял и смотрел на переплёт.

Из пальто торчал уголок чистой ткани, в которую был завёрнут библиотечный листок. Стоило соединить две вещи — и я снова получил бы дорогу домой.

Порфирий вздрогнул.

Открыл глаза.

— Томас?

— Я здесь.

Он искал меня взглядом.

Я подошёл к дивану.

— Вы только что спали.

Он посмотрел на окно. Стекло стало серым.

— Долго?

— Немного.

Он сел, придерживая покрывало. Дыхание было частым.

Я подал воду, но он покачал головой.

— Я проснулся и не сразу понял…

Он не закончил.

Я сел на стул.

Порфирий посмотрел на книгу за моим плечом.

— Хотели забрать?

Я опустил глаза.

На этот раз не стал говорить, что хотел убрать.

— Да.

Он кивнул.

Я ждал упрёка.

Вместо этого он спросил:

— Побудете ещё?

— Пока вы уснёте.

Он покачал головой.

— И после.

Я снял пальто со спинки, сложил и положил себе под поясницу.

Порфирий следил за мной.

Только когда я устроился на стуле, он снова лёг.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым